Iriston.com
www.iriston.com
Цæйут æфсымæртау раттæм нæ къухтæ, абон кæрæдзимæ, Иры лæппутæ!
Iriston.com - история и культура Осетии
Кто не помнит прошлого, у того нет будущего.
Написать Админу Писать админу
 
Разделы

Хроника военных действий в Южной Осетии и аналитические материалы

Публикации по истории Осетии и осетин

Перечень осетинских фамилий, некоторые сведения о них

Перечень населенных пунктов Осетии, краткая информация о них и фамилиях, в них проживавших

Сборник материалов по традициям и обычаям осетин

Наиболее полное на сегодняшний день собрание рецептов осетинской кухни

В данном разделе размещаются книги на разные темы

Коста Хетагуров "Осетинскя лира", по книге, изданной во Владикавказе (Орджоникидзе) в 1974 году.


Перечень дружественных сайтов и сайтов, схожих по тематике.



Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования
Статьи Словари
Здравствуйте, Гость
Регистрация | Вход
Опубл. 02.05.2011 | прочитано 4873 раз |  Комментарии (0)     Автор: Tabol Вернуться на начальную страницу Tabol
1. Шире круг

Народная хореография один из самых популярных и любимых видов развлечений осетин, восходящих к глубокой древности. Танцы и игры занимали важное место в традиционном быту, что нашло свое отражение в героическом нартовском эпосе. По специфике своих движений осетинские народные танцы подразделяются на медленные — мягкого, плавного пластического рисунка и стремительно быстрые, исполняемые в акцентированном и контрастном рисунке. 

Для женской роли в танцах как медленного так и быстрого темпа характерны предельная плавность танцевального шага, выразительность и мягкость движения рук. Подчеркнутая строгость и одновременно с этим тонкая грациозность исполнения — отличительные черты женского танца. При этом замечу, что основным средством выражения женской хореографии являются плавные движения руками. В этом смысле женские танцы осетин сочетаются с аналогичными танцами Востока, где движения рук в танце весьма пластичны, разнообразны и, что самое главное, многозначны в своем смысловом значении. 

Следует отметить, что становление единых танцевальных движений для женщин проходило в условиях ограниченного пространства домашнего очага, что способствовало развитию пластики корпуса и рук. Культовые основы в хореографии виделись в плодоносящих силах женского труда, тесно связанного с плодородием земли. Исполнение женских движений, «в которых ноги не должны были отрываться от земли, способствовали развитию техники небольших скользящих прыжков, мелких движений стоп... (26, с. 99). 

В мужской пластике заметно возрастает роль резких угольных (геометрических) движений рук. Активность кисти заметно ниже женской, а фаланги сжаты в кулак (тымбыл къух). Вместе с этим, в мужской роли наряду с плавными движениями широко используются разнообразные резкие повороты, проходы, прыжки. При этом положение рук подчинено движениям ног, выполняющих роль основного средства выразительности в мужских танцах. Все они тесно связанные с общим культом плодородия, обусловили появление в мужских танцах прыжков и ударов ног о землю. 

Хореографические движения танцевального фольклора способствовали развитию единой ритуальной пластики, восходящей к глубокой древности. Ибо как показывают сравнительные материалы у самых различных народов «на протяжении довольно длительного исторического периода угольным и округлым позам придавалось особое магическое значение». (26, с. 165). Чаще всего они символизировали астральные знаки, а вторые — женское начало. Действительно, в пластике женской хореографии отчетливо выражено притяжение к земле, а в мужской — наоборот, все движения направлены вверх и вперед. 

Данное наблюдение связано с универсальным представлением о взаимосвязи Матери-земле и Отце-небе, «двух великих родителях», как они называются в древнеиндийском эпосе Ригведа. Аналогичные сказания широко известны в иранском культурном мире, в том числе и у осетин. В одной из работ я писал об этом, поэтому отмечу лишь следующий факт. Порожденный представлениями об окружающем мире и отражающий мировоззрение древних, танец синкретически с помощью движений рук, ног, корпуса, поз и жестов создавал образные картины бытия. 

Все известные танцы народной хореографии исполнялись под хлопки в ладоши. Этот прием вместе с инструментальным сопровождением разнообразил агогику музыкального сопровождения, стабилизировал ритм танца и тем самым облегчал выполнение танцевальных движений. В данном случае обращает внимание не художественно-эстетическая специфика народной хореографии осетин, а сам факт отбивания ритма для исполнителей танца. Представляется, что отмеченное явление выполняло помимо чисто утилитарных и культовые функции. Совместное исполнение объединяло участников танца со зрителями, выражая чувство солидарности, умения действовать синхронно и точно, подчиняясь единым функциям танца. 

Любопытно в этой связи обратиться к самому слову æмдзæгъд, которое означает действие «сопровождающее игру (на инструменте)». В этом смысле оно полностью совпадает с описанными выше фактами. В основе своей оно имеет значение «удар» (5, т. I, с. 198–199), что позволяет увидеть в этом действии и магическое значение. Отбить во время танца возможное присутствие злокозненных сил и тем самым способствовать удачному выполнению всех элементов священодействия. Это предположение можно подкрепить и тем фактом, что в древней индоиранской традиции шум и вообще музыка в частности, являются наиболее радикальными средствами защиты от воздействия этих темных сил. Все это способствовало появлению некоторых видов ударных инструментов осетин — гуымцæг — «барабан» и къæрцгæнæн — «трещотка». 

В тесной связи с шумом и ударными инструментами следует рассматривать факты стрельбы из пистолетов под ноги танцующим. Стрельба в танцевальном круге расценивалась как дань уважения гармонистке и танцующей девушке. Это было своеобразное искусство составляющее в прошлом специфическую деталь всего праздничного игрища. На этот сюжет есть небольшая, очень выразительная работа известного осетинского художника М.С. Туганова. Она хранится в фондах Музея краеведения во Владикавказе (п. 79, 2713/Ж-236). 

Использование огнестрельного и холодного оружия в контексте танцев выполняло функции оберегов. Имитация фехтования в танце, вонзание кинжалов в танцевальную площадку и стрельба из пистолетов были своеобразным устрашением демонических сил. Указанные виды оружия обладали высоким символическим потенциалом, что еще раз подчеркивало ритуально-магическую направленность некоторых видов танцевального фольклора. 

Наиболее древние виды танцев осетин по характеру исполнения относятся к массовым. Среди них такие как: симд, чепена, цоппай, объясняется это несомненно, тем, что в сознании людей той эпохи зарождения и развития данных видов танцевального фольклора, понятие коллектива было первичным, а понятие индивида — вторичным. Такая мировоззренческая модель сохранилась вплоть до средних веков. Хорошо известно, что полностью обрести и осознать себя человек средневековой эпохи мог лишь в рамках коллектива, через принадлежность к нему он приобщался к ценностям, преобладавшим в конкретной социальной среде. 

Основным и повсеместно распространенным композиционным рисунком осетинских мессовых танцев был круг. Аналогичные факты можно наблюдать на материалах народов древних обществ. Везде в рисунке танца круг занимал ведущее место. «Из спонтанно возникшей, как наиболее удобной формы массового танца, он становится символом Солнца и Луны, наделяется магическим значением. Имитация геометрической формы небесных тел привела к исполнению замкнутых круговых танцев с разнообразными видами соединения рук» (26, с. 141). 

О культовых функциях древнего хоровода могут свидетельствовать и такие детали, как движение круга вправо. В осетинской хореографии, впрочем, как и у других народов, «движение справа налево может принести несчастье». Этот факт нашел свое отражение и в осетинском языке, где слово галиу-левый одновременно означает понятие «плохое/дурное» (5, т. 1, с. 507). 

О древности этой хореографической фигуры свидетельствуют и некоторые одноименные названия некоторых из осетинских танцев: Тымбыл симд/Тымбыл кафт/Зилга кафт. Собственно и сама площадка для танцев представляла собой круг, образуемый людьми, которые танцуют или наблюдают. Условные радиусы круга соединяли или наоборот разъединяли собравшихся по полу и возрасту. Иначе говоря, круг этот имел устоявшуюся сегментацию. 

Если танцы связаны со свадьбой или происходят во дворе, возле жилого дома, то картина выглядела следующим образом. 

Представители семьи или фамилии специально объезжали соседние кварталы и дома, приглашая на танцы девушек. Собравшись под их ответственность, девушки полукругом выстраивались возле дома. Противоположную половину занимали юноши, которым обычай позволял являться без особых приглашений. Сегменты круга с левой и правой сторон оставались как бы свободными. Левый сегмент предназначался для женщин старшего и среднего возраста, а правый — для взрослых мужчин, наблюдавших за танцами. 

Гармонистка находилась вместе с девушками, а если гармонист, то — среди юношей. Музыканты должны были играть сидя, а юноши и девушки стояли. Нормы поведения не позволяли им даже присесть в промежутке между танцами. 

Танцами руководил кто-нибудь из числа присутствующих мужчин, обладавший знанием ритуала. Этот организатор и церемониймейстер назывался чегъре/кегъаре. Символом его власти в танцевальном кругу была красивая палка, декорированная резьбой. По указанию распорядителя танца музыканты начинали играть и, он открывал танцы. 

Честь начать их предлагалась лучшим танцорам. Распорядитель приглашал своим «жезлом» выйти в середину круга парня, а затем, со всеми приличиствующими знаками внимания, выводил девушку. Некоторое время она стояла неподвижно, наблюдая за манерой танцующего парня. Затем он приглашал ее подчеркнутым движением правой руки и одновременным поклоном головы. Вероятно, это послужило и названию танца Хонгæ кафт — «Танец приглашения». 

Инициатива прекращения парного танца всегда принадлежит девушке. После окончания танца ее провожали до места и с благодарностью отпускали. Все повторялось со следующей парой и так до глубокого вечера. Соблюдение порядка во время танца и их последовательность составляли главную обязанность распорядителя. Как правило, танцы (хъазт) завершались массовым танцем. В отличие от парных на массовый танец симд мужчины сами приглашают себе пару. Таким образом, между хонгæкафт и симд без строго определенной последовательности исполняли другие танцы. 

Симд является одним из наиболее древних танцев, который со временем не только не утратил своей яркой самобытности, но и стал вершиной народной хореографии. Это подлинная жемчужина хореографического искусства, которая по своей красоте и величию занимает главенствующее место среди шедевров культурного наследия. 

Симд неоднократно упоминается в героическом эпосе осетин как излюбленный танец нартовских богатырей. Пиршества и танцы, преимущественно Симда, заполняли досуг нартовских героев. Танец этот упоминается в эпосе очень часто. Есть даже целые сказания, имеющие своим сюжетом его исполнение. Сюжет их строится обычно на том, что герои «соревнуются» в Симде, пытаясь завоевать сердце гордой красавицы Аколы или Тизмуды. Этот старинный массовый танец даже сейчас, при хорошем исполнении, производит впечатление внушительное. Помноженный на нечеловеческую мощь и темперамент нартовских титанов, он, по уверению сказаний, сотрясал землю и горы и являл из ряда вон выходящее зрелище. 

В традиционном быту осетин было распространено несколько разновидностей этого хороводного танца. Еще в конце XIX в. был распространен мужской вариант «Симда» с откровенной демонстрацией силы и удали его исполнителей. Один из лучших знатоков танцевального фольклора осетин М.С. Туганов отмечал, что мужской вариант рассматриваемого танца был известен под названием Нæртон симд/Æддæгуæлæкафт, что соответственно означает «нартовский симд» или «танец поверх другого». 

Сохранилось еще одно название Æрæфтитæ, производное от диалектного слова æрæф — «покрывать». Указанные названия подчеркивают его необычность. «Танцевался под Новый год вокруг зажженных костров двухэтажный танец, в котором участвовали только мужчины, главным образом в возрасте от тридцати до сорокапятилетнего возраста, которые отличались и силой и ловкостью» (27, с. 71). 

Нижний ряд взявшись за пояса образовывал круг, скрепленный переплетенными руками. Выдвинув вперед правую ногу, согнутую в колене, нижние тем самым помогают взобраться к себе на плечи верхним, которые также взявшись за пояса фиксировали свою стойку. Когда верхний ряд занимал свое место, запевалась песня, и живая стена в два этажа медленно двигалась танцевальным шагом вправо, а затем влево. Таким образом, создавался двухъярусный хоровод, причем, верхние обращаясь к нижним, припев завершали словами «бакувут — помолитесь (нам)», на что нижние отвечали «дæлæмæ æрхаут — да упасть (вам) вниз». Далее танец исполнялся в том же порядке, и лишь исполнители менялись ролями (27, с. 72). 

Изложенные здесь факты позволяют предполагать, что осетинский мужской хоровод «Наертон симд» был наделен в древности сакральными функциями, сохранившимися в наши дни в редуцированном виде. В этом случае проясняется и вертикальная структура описанного танца. Кажется никто из предшественников не обратил внимание на высказывание М.С. Туганова о том, что, по рассказам его информаторов, во время исполнения двухъярусного симда, «предки осетин подлинные нарты для того, чтобы на плечи нижних навалить больше тяжести, поднимали себе вверх на плечи бычков и молодых жеребят» (27, с. 72). Таким образом, вертикальное членение становилось тройственным, причем верхний регистр составляли молодые животные обладающие высоким семиотическим статусом в мифологии древних народов вообще и индоиранцев в частности. Конь и бык являлись обладателями категорий легкости, быстроты и силы. Указанные качества позволяли им быть персонификацией астрально-солярного культа. 

В этой связи подчеркну, что еще в 70-х годы XIX в. среди осетин был распространен и трехъярусный вариант этого танца. 

Корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей» В. В. Крестовский, находившийся во время русско-турецкой войны 1877–78 годов в действующей армии на Балканах наблюдал исполнение этой трехъярусной «пирамиды» осетинами — участниками войны и описал ее в своих мемуарах. 

Нельзя не отметить и тот важный факт, что «Симд в старое время исполнялся преимущественно под мужскую хоровую песню, тексты которых частично известны. Как отмечают исследователи, песня состояла в многообразных формах сложного единства с обрядовыми действиями. Изначальные функции вербальной магии обрядовые песни выполняли не только словом, обладавшим магическими функциями в древности, но и набором эстетических средств. Чем выше было эстетическое качество песни, тем успешнее «выполняет она свое практическое назначение и, наоборот, художественно слабая песня не могла иметь магической силы». Интересно, что в текстах таких песен, особенно в наиболее архаических вариантах, неоднократно отмечается, что исполняющие Симд находят божью милость. В материалах М.С. Туганова отмечена лишь финалия припева такой песни, но и он подтверждает ее культовый характер. 

Ярким подтверждением сказанному является песня «Мемоси инайæ/Молотьба на току» и комментарий к ней, сделанный самим сказителем. Эту уникальную песню в 1921 году напел известный сказитель Татаркан Туганов. Он воспринял ее со слов столетнего Гула Секинати в 80-е годы XIX века и по его словам уже в те времена она была малоизвестна. Гула на свадьбе внучки сам руководил исполнением этой песни-пляски. Пожилые и зрелые мужи брались под руки и начинали танцевать тымбыл симд, а запевала стоял в центре круга и пел, а танцующие в круге подпевали ему «Арси луби, луб-луб». 

В песне поется о благополучном отъезде гостей и благополучии хозяев. По своему содержанию она не воспринимается сейчас как непременно свадебная. Однако, сказителю пояснили, что во времена предков ее пели в момент вывода невесты из родительского дома. В этом смысле проясняется ее основная идея об изобилии в домах гостей и хозяев. Подчеркивая ее ритуальный характер, обращаю внимание на любопытный факт. В осетинском фольклоре сохранилось упоминание о том, что исполнение Симда с отступлением от традиционных норм строго карается небожителями. 

Все эти факты были приведены с целью определения комплекса обрядового ритуала Симда. Если вышеизложенное верно, то можно считать обоснованным тот вывод, что в вертикальной структуре трехъярусного Симда получило сакральное отражение древнее представление индоиранских племен о трех космических плоскостях. Эта трифункцио-нальная структура нашла свое отражение в многочисленных аналогиях религиозных систем индоиранского мира и получила исчерпывающее освещение в трудах исследователей. 

Важным аргументом в пользу высказанного предположения является лингвистический анализ названия танца. Новейшие изыскания В.И. Абаева, сделанные на широком культурно-историческом фоне, позволили отнести этот термин к лексическому фонду индоиранских народов. Название народной хороводной пляски, характеризуемой значительным количеством культовых элементов, восходит к архаической древности иранского и шире — индоевропейского культурного мира и в своей древнеиранской первооснове «sam-/sim-» означает специально «ревностно исполнять культовое действие, связанное с жертвоприношением» (5, т. III, с. 107–110). 

Такая этимология слова проясняет небольшой фрагмент нартовского эпоса об Айсане сыне Урузмага. В нем повествуется о том, что нартовские богатыри были в походе (балц), а оставшиеся в селе нарты устроили на площади Симд, который не прекращался даже тогда, когда враги «агуры» грозили ворваться в селение. Танец, название которого восходит к понятию ревностно исполнять культовое действие, наверняка имел характер мистерии и должен был продолжаться независимо от каких-либо внешних условий исполнения, даже в условиях вражеского окружения. 

Материалы по традиционным обществам свидетельствуют о том, что мужские танцы способствовали физической и психологической подготовке воинов. В этом смысле они имели выраженное магическое значение (26, с. 115). Если танец действительно вселял в воинов силу и придавал им мужество и сопутствовал удаче, то становятся понятны сюжеты эпоса. Именно поэтому и не прекращали нарты своего Симда, способствуя тем самым удачному возвращению из похода своих лучших собратьев. 

Естественно, что в поздних записях функции танца в контексте повествования значительно трансформировались. Однако историческая глубина культовой функции народного танца проявлялась и в них. Этим и объясняется сюжетное ядро упомянутых пассажей, чтобы отвести беду и вселить в себя и воинов силу и веру в удачу необходимо танцевать. 

Коротко разобрав семиотическую базу танца «Нæртон симд» следует отметить существование и других его разновидностей. М.С. Туганов в их числе называет: «Нагъуай симд», «Тымбыл симд», «Сандæрахъ симд». В этнологических записях Е. Е. Бараковой упоминается еще одна разновидность — «Трауы симд». Имеющиеся краткие данные пополнить конкретными материалами не удалось. Подробнее разобрать каждый из названных танцев весьма затруднительно. В отличие от описанного все они были совместными танцами мужчин и женщин. Насколько позволяет судить наличный материал, основное различие их сводилось к специфике танцевального шага. 

В этих разновидностях значительную роль начинают выполнять чисто эстетические функции, допускался элемент импровиза. В моем представлении, это танцы следующего этапа развития обрядового Симда, когда магическая сторона начинает уступать свои позиции зрелищному характеру. 

В таком видоизмененном виде, когда он исполнялся мужчинами и женщинами, Симд бытует и в наши дни. Такая жизнеспособность хореографического фольклора осетин объясняется органической слаженностью, композиционной завершенностью, строго регламентированной последовательностью танцевальных элементов и высокой зрелищностью, формировавшихся на протяжении длительного времени. 

К древнейшим видам Симда очень близко примыкает другой массовый танец чепена. Танец исполнялся в составе свадебной обрядности исключительно взрослыми мужчинами. Однако, к концу XIX века, эта характерная его особенность значительно трансформировалась, превратившись в «танец сплошного смеха и веселья. Ни в коем случае, ни обижаться, ни прибегать к оружию за обиду не полагалось» (27, с. 74). Ко времени фиксации его в этнографической литературе он представлялся в следующем виде. 

По окончании обычных танцев, старшие из присутствовавших на свадьбе мужчин собирались в хоровод. Взявшись друг за друга под руки или опершись на плечи, они, медленно раскачиваясь, запевали в танце песню. Руководителем, своего рода церемониймейстером — радгæс являлся один из лучших певцов, танцоров и балагуров. Он задавал общий тон хороводу: запевал импровизируемый текст песни, которую подхватывали участники танца. Согласно его указаниям, передаваемым словами песни, танцующие исполняли различные, часто малоудобные движения. 

В процессе всего танца он следил за точностью исполнения каждого заданного элемента танца. Каждая новая команда для танцующих встречалась припевом хора: «Ой, ой Чепена», исполнялась мгновенно, ибо в противном случае распорядитель танца ударом палки или плети наказывал нерадивого исполнителя. Роль руководителя можно было оспаривать. Если он был слишком строгим или недостаточно веселым, то из массы танцующих кто-нибудь запевал о предложении сменить ведущего и хорошенько его проучить: бросить в воду или поколотить, что незамедлительно приводилось в исполнение. 

В процессе танца радгæс предлагал танцорам различные движения: танцевальный шаг вправо (рахизырдæм чепена), а затем влево (галиуырдæм чепена), подскоки на носок (къахфындз), подскоки с пятки на носок (схъиугæ цыд), переменные подскоки на одной ноге (иугай къахыл чепена), присядка (дзуццæг бадтæй чепена) и прочие. Танец весьма оживленно, со смехом и гамом продолжался до тех пор, пока участники хоровода хозяева не выносили традиционное пищевое подношение (хуын): три пирога, отварное мясо, выпивку. Выпив и закусив, участники высказывают с прибаутками традиционные пожелания новобрачным рождения у них семи сыновей и одной синеокой дочери (авд лæппуйы æмæ иу цъæхдзаст чызг). 

Танец сопровождался пением одноименной песни и исключал какое-либо другое инструментальное сопровождение. Этот факт свидетельствует о культовой подоплеке танца, нашедшей свое выражение в тесной связи хореографических па с фольклорным текстом. Структура песенных куплетов Чепена довольна проста и построена по принципу ритмо-синтаксического параллелизма. Содержание известных песенных текстов лишено тематического и сюжетного стержня и основывается на импровизации — характернейшей черте фольклора. 

Вместе с тем, тексты этих песен насыщены откровенными вольностями. Подтверждением тому могут служить записи текстов Чепена, сделанные в 1960 г. в селах Туалгома участниками комплексной экспедиции Северо-Осетинского ИГИ (3, № 286, п. 117, л. 16–17, 127–131). По мнению исследователей, в прошлом текстовки всех этих песен были эротического содержания, а хореографические движения, воспроизводимые в танце были такого же содержания и имели магическое значение способствовать чадородию новобрачных. 

На данное содержание танца косвенно указывает и тот факт, что он исполнялся на свадьбе только под вечер, когда заканчивались все остальные виды танцев и свадебных игр и развлечений. В общество мужчин при исполнении Чепена никто из женщин не допускался потому, что импровизируемый текст песни нередко изобиловал куплетами явно двусмысленного содержания. Любопытную подробность сообщает об этом танце М.С. Туганов: «Песня сопровождалась подчас самыми непристойными словами и действиями. Случалось, что мужчины кидались и на женщин, стоявших вокруг танцоров. Однако, женщины, предвидя такой афронт заранее кидались в хадзар и там запирались» (27, с. 74). 

Значительный интерес, в свете рассматриваемой темы, представляет и другой массовый танец, известный у осетин под названием Цоппай. Значение этой номинации в осетинском не поддается этимологическому анализу, хотя хорошо известно, что за этим названием стоит обрядовый комплекс включающий: обрядовый танец, обрядовую песнь и само обрядовое действо, направленное к умилостивлению небесных сил. «Обряд цоппай» представляет один из пережитков распространенного в прошлом культа грозового божества осетин Уацилла (вариант — Елиа) (5, т. I, с. 315). 

Впервые он подробно описан Л. Штедером, наблюдавшим его в предгорьях Осетии в конце XVIII в. Сильная гроза «в 50 шагах от моей палатки убила молодую женщину. После удара те, которые с ней шли, издали крик радости, стали петь и танцевать вокруг убитой. Все полевые работники, так же как и все жители селения, собрались вокруг танцующего круга, невзирая на то, что гроза продолжала бушевать. Их единственным напевом был: «О Елаи! Ельдаер чоппей»... 

Кружась в хороводной пляске, повторяли они в такт эти слова, то в таком, то в обратном порядке, причем один запевал, а хор подхватывал. Убитой после грозы надели новую одежду, ее положили на подушке на то место и в том положении, как она была убита и до самой ночи продолжались беспрерывные танцы. Ее родители, сестра и муж танцевали, пели и представлялись настолько довольными, как будто бы это было какое-то празднество потому, что печальные лица оценивались бы как грех против Ильи» (6, с. 54). 

Танцующие Цоппай мужчины и женщины становились по две-три пары в ряд. Группы по две или три пары мужчин и женщин становились ряд за рядом с опущенными руками и начинали двигаться, обходя могилу по кругу в направлении солнца. Движение было медленным, плавным, на полной ступне по диагонали — то вправо, то влево тройным шагом, то с правой, то с левой ноги в анапестическом ритме. Каждая из групп поочередно выполняла во время танца функции зрителей. В частности отмечено, что в момент, когда одна группа хлопает в ладоши, другая танцует двигаясь вперед. «Танец имеет характер верчения и поступательного движения вперед. Каждая пара, вертясь, продвигается медленно вперед», осуществляя общее движение по кругу» (27, с. 71). 

Танец исполняется под обрядовую песню, в коротких текстовках которых упоминается в табуированной форме «алдар» (господин, рукодержец) покровитель хлебных злаков и урожая — громовержец Уацилла. В такой трактовке вербальной части обряда убеждают и другие магические формулировки текстов, в которых Цоппай связывается с всеобщим благополучием, изобилием, добрым ангелом и прочее (5, т. I, с. 417–418). Трижды обходили танцующие пораженного молнией. И если после трехкратного исполнения Цоппай дождь стихал и в разрыве облачности проглядывали лучи солнца, то народ верил, что громовержец принял их обрядовый танец и сменил свой гнев на милость. 

Культовый характер танца Цоппай ярко проявляется в обрядовых действиях, совершаемых после поражения человека или домашнего животного молнией. Это и камуфляж тризны (хист), облаченной в форму радостного пиршества (куывд), активное участие добрачной молодежи, использование аксессуаров с высоким семиотическим статусом, цветовой и числовой символизм. Учитывая факт глубокой древности и насыщенности Цоппая элементами языческих верований легко и понять, что каждое его исполнение в дореволюционной Осетии встречало резкое осуждение со стороны христианского духовенства и административного руководства края. Однако это не помешало ему в редуцированной форме сохраниться вплоть до 30-х годов XX века. Замечу, что среди информаторов были и такие, кто был в эти годы участником Цоппая и не где-то в отдаленных горных селениях, а в равнинных поселениях Северной Осетии. Иными словами осетинский обрядовый танец Цоппай представляет один из редких примеров троичного синкретизма — единства музыки, песни и танца, дожившего до нашей эпохи. 

Среди осетинских массовых танцев с культовой основой следует назвать женский обрядовый танец Устыты кафт. Танец был приурочен к обрядовым шествиям женщин во время засухи, именуемым у осетин «Дзыргъа-мыргъа кæнын». Женщины всех возрастных классов обходили дома в селении, распевали обрядовую песню, посвященную дождю: «Дзыргъа-мыргъа уарын-гуассæ» и собирали продуктовые подношения для совместной женской трапезы. Записать или выявить полный текст песни не удалось, но и извесные фрагменты довольно любопытны. Она ассоциируются в понятии поющих женщин с просьбами к дождю. Выполнение тех или иных действ, непосредственно связано с долгожданным дождем, поэтому в песне и подчеркивается, и что «дзыргъа» — резцу плуга способствует дождь, или «хандззе-гуассæ уарун-уарзуй» — невеста дождя (хандза гуасса) любит дождь. 

Естественно, что вымаливая дождь, женщины танцевали не совсем обычные танцы. Ибо обычные бытовые критерии поведенческой культуры в случае обрядового поклонения не могли быть удачными. М.С. Туганов например, писал: «Танец женщины на этом празднике резко отличался от обычного танца, он носил скорее воинственный характер. Выходила пара танцующих, остальные окружали их, пели, хлопали в ладоши. Танцующие засучив полы, сначала делали круг как в зилга кафте, затем делали движение как в хонга кафте и, наконец, заканчивали танцем на носках» (27, с. 75). 

Этот же автор, подчеркивает, что присутствие мужчин во время танца строго воспрещалось под угрозой быть задержанным и побитым. Все это позволяло танцовщицам быть в движениях совершенно свободными и во время исполнения быстрой части танца вводить импровизированные текстовки песен карнавального, развязанного характера (27, с. 76). В подобных танцах отчетливо прослеживается культ женского начала, тесно связанный с идеей животворных сил природы. Мужчины могли наблюдать такой танец лишь со стороны, об этом факте свидетельствуют и сравнительные материалы о половозрастной стратификации традиционного общества у различных народов (26, с. 171). 

К числу древних женских танцев следует отнести еще один, который танцевали группой или одной парой. Исполнители, положив руки на бедра (син), танцуют вприсядку (бадгæ) и таким образом совершают круговое движение среди хлопающих им зрителей. Эти движения и положения рук во время танца дали ему название Синджын кафт/Бадгæ кафт. Исполнители все время находятся друг против друга на одном расстоянии, смотрят друг другу в лицо и танцуют под звуки мелодии и словесные выкрики: «дæ лладжы гæккуыри, уæлладжы гæккуыри — то есть, прыжок вниз, прыжок вверх». 

В фондах Музея краеведения во Владикавказе хранится небольшая коллекция из шести фотографий, сделанных в Алагирии в 1936 г. экспедицией Е. Г. Пчелиной. На них запечатлены безвозвратно было пропавшие движения этого редчайшего танца. Танец этот ошибочно записан «Далладжика-кури» и естественно в таком оформлении был непонятен ни работникам музея, ни автору этих строк (коллекция 2716, 2717/1–5). Предпринятые поиски оказались успешными. Е. Г. Пчелиной в качестве названия танца по ошибке был записан характерный выкрик из толпы, сопровождавший его исполнение. Более того, было выявлено еще одно название для этого танца — Рæмон кафт. Одна из наших информаторов вспомнила это название дополнительно сообщив, что его танцевали во время весеннего празднества, сопровождавшегося шуточным взаимным обмазыванием жидким тестом (хуыссæйæ рсæдæнтæ). 

Всякому знакомому с календарной обрядностью осетин станет ясно, что старушка Кати Дзугаева из сел. Хохы Карца упоминала праздник первой запашки Хоры бон, посвященный Уацилла, покровителю урожая. В осетинском языке существует несколько названий этого праздника. В их числе Рæмон бон, безупречно объясняемое В.И. Абаевым из древ-неиранских основ как «День надежды», что в точности соответствует характеру праздника (5, т. II, с. 372). Следовательно и Рæмон кафт будет означать «танец надежды», надежды на счастливую пахоту, благоприятную погоду, богатый урожай, счастливую жизнь. 

Специфичность движений этого танца в «значительной степени определялись связью с культом плодородия, перср-нифицировавшимися прежде всего в самой женщине. Поэтому магическое значение приобрели движения бедер, грудей, живота» (26, с. 98). Напомню, что одна из номинаций этого танца так и звучит Синджын кафт (танец бедрами). Аналогичный женский танец под несколькими названиями известен и горцам Памира. Это «Х’атур» (варианты — Пишбу/Пишбак), утративший свое былое обрядовое значение еще до революции. Одна или две исполнительницы садятся на корточки, кладут ладони на колени и в таком положении прыгают то в одну, то в другую сторону в сопровождении бубна или без музыки. Выявить нечто подобное среди соседних с осетинами народами не удалось, что предполагает глубокую архаику этого танца, восходящую к древне-иранскому культурному миру. Это предположение можно подтвердить нижеследующими фактами. 

В осетинском традиционном быту отмечен и другой вариант этого танца, исполняемый взрослыми мужчиной и женщиной. В материалах М.С. Туганова он именуется Дæтæгуй кафт и относится по его словам к 1850–60-м годам. «Сделав один круг с приседанием, мужчина и женщина занимали позицию друг против друга. Причем, когда девица поворачивалась налево, мужчина поворачивался направо, оба все время продолжали приседать. Так раз 5. Затем кружась и приседая, танцующие менялись местами до 3 раз. Руками раскидывать нельзя было, обе руки двигались туда, куда поворачивалась танцующая, также и танцор» (27, с. 81). 

Как видим Дæтæгуй кафт сильно изменил первоначальную основу Рæмон кафта, хотя и сохранил пружинящие прыжки и пассивность рук. И если учесть, что даже в своем трансформированном виде, он воспринимался в начале XX века архаизмом, то какой же давности мог быть ему предшествующий танец, следы которого сохранились в традиционном быту осетин и памирцев, ближайших генетически родственных народов. Кстати говоря, такое единство прослеживается и в некоторых архаических обрядах похоронно-поми-нальной обрядности осетин, в которых хореографический текст создается ритмически систематизированными движениями и позами. Это вышедший из активного употребления женский обряд оплакивания умерших Иронвæндаг и памирский женский танец Маърака/Пойамал на похоронах, сохранившие в своей структуре общие черты. Более того, его язгулямское название точно соответствует обряду оплакивания у осетин «Марой кæнын». (5, т. I, с. 548, т. II, с. 96). 

Эти свидетельства подтверждают мнение о том, что именно в женской среде бытуют наиболее устойчивые древние формы традиционной культуры. В 1932 г. в сел. Цамад проф. Б.А. Алборову удалось увидеть и подробно описать женский танец плодородия, исполняемый ночью во время свадеб. Это был специально свадебный танец откровенного эротического содержания. 

После долгих уговоров две молодые женщины, согласившиеся танцевать стали напротив друг друга на расстоянии 2–3-х метров. «Затем по команде одной они одновременно начали притопывать ногами и делать различные любовные намеки друг другу движениями лица, рук и всего тела, впившись друг в друга глазами. Здесь и выражение восторга друг перед другом, и выражение ненависти, презрения, а потом жалости, сострадания, симпатии друг к другу и новые любовные объяснения. Во время этих объяснений пара все время не прекращает своих быстрьгх порывистых движений, направленных к тому, чтобы привести себя в любовный экстаз». 

Для этой цели в арсенале исполнительниц был целый набор мимио-изобразительных и кинетических действ руками и ногами. 

«Объяснения в любви начинаются со скромных воздыханий друг по другу, стыдливых улыбок и кивков головы, морганий глазами, а затем указывают друг другу на свои сердца, давая этим понять, что страдают друг по другу». 

Когда ведущая считает, что ее подчиненная достаточно готова, то танцующие переходят «на пантомимические объятия, и, наконец, когда пара входит в экстаз, то танцорка, изображавшая мужчину, схватывает перед своим половым органом юбку, делает из нее фигуру вроде мужского полового органа и производит ею движения необходимые при половом акте» (3, ф. 19., д. 92, л. 39). 

Описание танца указывает на его выраженную магическую направленность. Он являлся, своего рода, инвариантом величайшего таинства природы — зачатия и рождения новой жизни. В этом смысле вполне понятны его приуроченность к свадебной обрядности, скрытный характер и время исполнения. Вместе с тем функции этого танца, о названии которого теперь можно только догадываться, не ограничивались магическим значением. Непременная изоляция полов при его исполнении, когда участниками его являются представители средних (фертильных) возрастных классов, а зрителями — младших, наталкивает на мысль о возможном рациональном его значении. В этом смысле его можно сопоставить с обрядами полового воспитания, известных в быту традиционных обществ. 

Танец имел выраженные черты пантомимы и в этом отношении перекликается с некоторыми формами традиционных женских развлечений у осетин, имеется в виду игра «Къæхты чындз», исполняемая во время женских и девичьих посиделок. Напомню, что суть ее заключалась в пантомимическом диалоге двух молодых женщин из которых старшая давала команды или задавала вопросы, а младшая их выполняла или отвечала. Среди вопросов и команд бывали и двусмысленные, довольно прозрачно показывающие свой изначальный смысл. 

Все это позволяет считать эти хореографические пантомимические реликты фрагментом, развитой в далеком прошлом системы, половозрастных классов. Кстати говоря, в осетинском хореографическом фольклоре сохранились и другие танцы, свидетельствующие о былом половозрастном делении общества на классы. В первую очередь это сохранившееся с глубокой древности, и упоминаемые в нартов-ском эпосе, сольные мужские танцы (рог кафт) на носках (21,1, с. 141). 

Это были воинственные танцы, исполнение которых требовали большой силы, ловкости, реакции. Весь танец продолжался определенное время и исполнялся на носках с элементами фехтования. Основные танцевальные движения, символизирующие воинственный дух и готовность вступить в бой, использование холодного оружия — все это свидетельствует об эпохе насыщенной повседневной опасностью. 

Вероятно, к этой древней эпохе восходят традиции другого танца — Ерыс кафт, который исполнялся на носках мужской и женской парой. Танец имел характер соревнования представителей обоих полов, в котором «девица поднимала слегка платье и начинала танец на носках, не собираясь уступать в ловкости своему партнеру. Во время танца все фигуры должны были быть четко выражены, и уходить с круга, не выполнив всего танца до конца — считалось для танцора и танцорки позором. Этот танец требовал от исполнителя особой выдержки и умения держаться на носках до конца танца, который продолжался минут 20 или 30» (27, с. 92). 

Половозрастные классы традиционного общества нашли и свое косвенное отражение в народной хореографии осетин. Это была целая школа, в которой публичный выход на танец был своего рода свидетельством зрелости и волновал родителей не меньше, чем детей. Молодых людей принято было считать женихами с того момента, когда они начинали посещать общественные танцы. То же самое можно сказать и относительно девушек. Если девушка вышла на общественные танцы, значит ей можно делать предложение. Таким образом, выход молодых людей на общественные танцы служил своего рода признаком их половой зрелости и символизировал их переход в следующий возрастной класс: усгур лæппу — для парней и чындздзон чызг — для девушек. 

Подводя итог изложенному, с уверенностью можно сказать, что предпринятые изыскания в области хореографической культуры осетин позволили по-новому оценить широко известные в народе танцы. На примере всего комплекса действ, из которых состоял ритуал календарной и семейной обрядности, была сделана первая попытка по систематизации и функциональному анализу религиозно-магической, развлекательно-эстетической и дидактической функциям народной хореографии. 

Изложенные материалы свидетельствуют о процессе трансформации традиционно-бытовой культуры осетин. Все это существенно изменило начальные функции и внешние формы народной хореграфии. Несмотря на широкую популярность этого вида развлечений среди осетин, многие виды танцевального фольклора фактически утеряны. Как правило, полностью был вытеснен и религиозно-магический аспект народной хореографии. В то же время, значительно возросла и стала доминирующей зрелищно-эмоциональная функция осетинских народных танцев. 

 

 

Вилен Уарзиати 

ПРАЗДНИЧНЫЙ МИР ОСЕТИН 

[Северо-Осетинский институт гуманитарных исследований, 1995] 



<==    Комментарии (0)      Версия для печати
Реклама:

Ossetoans.com allingvo.ru OsGenocid OsGenocid ALANNEWS jaszokegyesulete.hu mahdug.ru iudzinad.ru

Архив публикаций
  Июля 2019
» Открытое обращение представителей осетинских религиозных организаций
  Августа 2017
» Обращение по установке памятника Пипо Гурциеву.
  Июня 2017
» Межконфессиональный диалог в РСО-Алании состояние проблемы
  Мая 2017
» Рекомендации 2-го круглого стола на тему «Традиционные осетинские религиозные верования и убеждения: состояние, проблемы и перспективы»
» Пути формирования информационной среды в сфере осетинской традиционной религии
» Проблемы организации научной разработки отдельных насущных вопросов традиционных верований осетин
  Мая 2016
» ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА
» НАРОДНАЯ РЕЛИГИЯ ОСЕТИН
» ОСЕТИНЫ
  Мая 2015
» Обращение к Главе муниципального образования и руководителям фракций
» Чындзӕхсӕвы ӕгъдӕуттӕ
» Во имя мира!
» Танец... на грани кровопролития
» Почти 5000 граммов свинца на один гектар земли!!!
  Марта 2015
» Патриоту Алании
  Мая 2014
» Что мы едим, или «пищевой терроризм»
  Апреля 2014
» ЭКОЛОГИ БЬЮТ ТРЕВОГУ
  Августа 2013
» Хетӕг Ирыстонмӕ цӕмӕн лыгъд?
» Кто такие нарты?
» Ды хъæздыгдæр уыдтæ цардæй
» ДЫУУӔ ИРӔН ЙӔ ЗӔРДӔ ИУ УЫД
» ПОМНИТЕ, КАКИМ ОН ПАРНЕМ БЫЛ...
» ТАБОЛТЫ СОЛТАНБЕДЖЫ 3АРӔГ
  Июля 2013
» «ТАМ ПОЙМЕШЬ, КТО ТАКОЙ»…
» Последнее интервью Сергея Таболова