Цуциев А.А

Кавказ — историко-культурная и географическая область, ограниченная Черным морем на западе, Каспийским — на востоке, нижним течением Дона и Кума-Манычской впадиной — на севере и старой русской/советской границей с Турцией и Ираном — на юге. Внешние границы Кавказа настолько же определенны, насколько и относительны. Северная, географическая граница оставляет за рамками настоящей работы нынешнюю российскую кавказскую столицу — Ростов-на-Дону, центр Южного федерального округа. По ту сторону южной, политической границы Кавказа, сложившейся за два последних столетия по линии государственной границы Российской империи/Советского Союза, остаются значительные области, которые в историческом, культурном или языковом отношении могли бы считаться продолжением Кавказского региона.  

Именно такая разнородность границ (природно-ландшафтная — на севере и политическая — на юге) позволяет говорить об их общем основании — о «дискурсивном определении» внешних границ Кавказа и самого его целостного историко-культурного облика внутри одного государства. Исторически Кавказ определяется сначала в качестве (меж-) имперского буферного пространства, а с начала XIX века — как особый регион России. Его отличительность отражена в институтах и функциях особого Кавказского наместничества, военного округа или просто — особого этнокультурного букета на южном пределе великой русской протяженности. В XIX–ХХ вв. Кавказ постепенно насыщается категориями и сюжетами российского военно-политического, административного и этнографического пространства, одновременно определяется в своей целостности и внутреннем многообразии. Такая специфика кавказской истории задает и хронологические рамки настоящей работы: она посвящена именно русской/все еще современной эпохе в истории Кавказа и начинается с одной из знаменательных дат ее открывающих — 1774 года.  

В настоящей работе мы попробуем кратко проследить более чем 200-летнее развитие административно-территориальной и национально-государственной композиции края. Цель работы состоит, в частности, в том, чтобы рассмотреть, как сформировались территориальные и статусные параметры этнополитических противоречий/конфликтов в регионе, а также каково содержание современных рисков, связанных с подобными конфликтами. Характер исследовательской задачи определяет особенности ее технического исполнения: работа состоит из (а) последовательности карт, каждая из которых отражает условно выделяемый этап в развитии региона или является интерпретацией каких-либо важных тенденций, сюжетов этого развития, и (б) сопровождающих комментариев, в которых эти тенденции и сюжеты отчасти проговариваются.  

Очевидно, что Кавказский регион никогда не был обойден исследовательским вниманием. Насыщенная событиями история, богатая этнокультурная композиция, динамичные социально-политические процессы привлекают устойчивое внимание представителей различных отраслей социального знания. Но атлас истории региона — как связного социо-культурного, хозяйственно-экономического и политического пространства — по-прежнему остается только перспективой. Атлас позволяет визуализировать эту кавказскую связность в ее временном и пространственном выражении, снова и снова символически возвращая в контекст общих перспектив и интересов движение коллективных кавказских субъектов, их позицию в исторической траектории Большой России. Не является атласом, конечно, и настоящая работа: ее визуальный ряд представляет собой только некоторые материалы к такому атласу — это последовательность схем/конструкций, в которых отражены или сформулированы некоторые современно значимые сюжеты в административно-территориальной и национально-государственной истории региона.  

В работе мы стремимся показать историческую подвижность этнических границ и относительность «исконных» территорий. Представляется верным тезис, что национально-административная атрибуция большей части территорий Кавказского региона была осуществлена именно в имперский период. Внутрироссийская/советская административно-территориальная структура воздействовала и на определение идентификационных границ самих этнических групп на Кавказе. В работе мы рассматриваем противоречивую связь административных/политических границ с границами этнических ареалов и, в частности, пытаемся показать следующее: административно-территориальная сетка региона никогда не совпадала и не могла совпадать со структурой этнического расселения, однако развитие этих структурных характеристик региона никогда не было свободным друг от друга. Динамика административно-территориальной и этнической структуры Кавказа в течение 200 лет определялась различными стратегиями освоения/интеграции региона в составе единого государства. Ни одна из соперничающих политических стратегий, реализованных в административно-территориальной организации региона, не игнорировала этнический компонент. Прочерчивание и институциализация этих границ не представляет собой произвольного, никак не обоснованного административно-управленческого подхода, а напротив — опирается на определенную логику упорядочения и классификации этнических категорий, выделения и использования этнических солидарностей. Таким образом, внутриимперские административные границы не были ни «произвольными» (целиком отвлеченными) в отношении этнических границ, ни «изобретающими» этнические различия там, где бы отсутствовали внутренние идентификационные предпосылки для подобных различий.  

Административно-территориальная структура Кавказского региона и ее изменения в рамках имперского и советского периодов сыграли существенную роль в формировании как представлений об «исторических» границах «национальных территорий», так и, соответственно, противоречий вокруг этих границ и территорий. Однако сами управленческие стратегии и конкретные приложения национальной политики имперских/советских властей находились под влиянием соперничества локальных элит и могут рассматриваться как форма регулирования и институциализации эндогенных противоречий и конфликтов. Многие конфликтные ситуации, которые выглядят как «извне-положенные» или даже «искусственно созданные», являются, скорее, форсированием, институциализацией эндогенных процессов «в терминах» и процедурах политико-правового оснащения самой империи. Таким образом, решающая ответственность за динамику этих конфликтов — особенно за их будущую динамику — должна быть возвращена по адресу самих действующих в Кавказском регионе коллективных и персональных акторов. В своей работе мы исходим из того, что настоящий очерк региональной истории может стать еще одним шагом к пониманию хрупкости современной кавказской реальности, к пониманию того, что историческая справедливость и устраивающие всех линии границ не могут рождаться из прошлого, из апелляций к нему как некоему резервуару, скрывающему «былое национальное величие». Общая идеология работы состоит в том, чтобы, прослеживая процессы формирования региона с помощью последовательного картографического материала, показать подвижность границ и общую спорность претензий на «вневременные, искони справедливые этнические границы», способствовать (при разрешении этнотерриториальных и статусных конфликтов) общей переориентации внимания с прошлого на настоящее и будущее. Конфликты не могут быть решены на основе аргументов о «подправке» современных границ под кальку неких «исконных» границ. «Исконность» — слишком относительное и шаткое основание для ответственной политической стратегии в разрешении современных конфликтов.  

Следует специально оговорить, что визуальный ряд настоящей работы составляют именно схемы, а не карты в строгом смысле, предполагающем привязку к географической сетке координат, четкий масштаб и иные атрибуты картографического искусства. Только для простоты изложения мы будем именовать выполненные в настоящей работе схемы «картами». По содержательной технологии исполнения эти карты могут быть различены по следующим условным категориям:  

[R] — репродукции, в которых автор стремился прямо отразить одну или несколько карт-источников, воспроизводя содержащиеся в них данные;  

[Р] — презентации, представляющие собой картографическую форму избранного массива статистических и иных данных, включая данные картографических источников;  

[С] — конструкции, которые являются авторскими версиями определенных процессов в развитии региона, его композиции или структурных характеристик. В последней категории [С] присутствуют и карты историко-территориальных идеологий — картографическое воспроизведение определенных исторических и территориальных сюжетов, которые акцентированы в современных национальных идеологиях региональных элит. Здесь мы кратко рассматриваем связь популярных исторических клише с современными этнополитическими противоречиями и конфликтами.  

К последней трети XVIII века Кавказ остается буферным поясом, стыковой периферией трех соперничающих держав — Оттоманской империи, Персии и России (более широкий взгляд обнаружит и других геополитических игроков, — прежде всего Англию в ее стремлении блокировать выдвижение России к теплым южным морям). Державы стремятся расширить свое присутствие в регионе, превращая Кавказ в поле сфокусированного стратегического интереса. Политическая композиция региона, распределение его территории между тремя государствами или по сферам их влияния отражает подвижный итог имперского военно-политического соперничества. Общий контур международных границ к началу 1770-х определен следующими ключевыми соглашениями: (а) Рештским (1732) и Гянджинским (1735) договорами между Ираном и Россией (прикаспийские провинции возвращены Ирану, русская граница отходит к Тереку/Сулаку); (б) Белградским (1739) договором между Портой и Россией (по которому, в частности, определен статус Кабарды как «нейтрального барьера» между сторонами договора, а Закубанье признается под турецкой протекцией); (в) соглашениями между Портой и Ираном (1736) об их территориальном разграничении в Закавказье.  

Очередная военная фаза русско-турецкого противостояния (1768–1774) завершается Кючук-Кайнарджийским договором (1774), а затем и аннексией Россией Крымского ханства вместе с его кубанской частью (1783). Эти даты знаменуют серьезное территориальное расширение Российской империи на Северном Кавказе (Кабарда, правобережная Кубань). В восточной части региона на фоне общего кризиса Иранского государства (особенно после середины XVIII века) укрепляются полунезависимые государства, крупнейшие из которых Картли-Кахетинское царство и Кубинское ханство. Россия стремится упредить турецкую экспансию в каспийском направлении, а также не допустить силовой реинтеграции Картли-Кахетии в состав Ирана. По Георгиевскому трактату (1783) устанавливается российский протекторат над Восточной Грузией. Тем самым формируется будущий плацдарм для овладения Россией южной частью всего кавказского региона.  

Очевидно, что соперничество трех держав на Кавказе катализирует здесь целую сеть внутренних конфликтов и противоречий и, в свою очередь, само опосредуется этими противоречиями. Перипетии геополитической игры функционально связаны со структурой «межимперского поля», в котором можно различить несколько параметров.  

Разнотипность и статусная иерархия политических образований в регионе  

Помимо феодальных государств Закавказья и Южного Дагестана с развитыми городскими центрами, выделяются феодальные «конфедерации» владетельных земель в Кабарде и Северном Дагестане, союзы вольных обществ горного пояса и племенные группы степняков-кочевников. Разнотипность государственных и прото-государственных образований сопровождается их статусным неравенством. Статусная иерархическая пирамида ясно отражена, в частности, в Кючук-Кайнарджийском договоре. Первый или высший статусный уровень — сами договаривающиеся стороны — Россия и Порта, второй уровень — Крымское ханство, третий — «татарские старшины» [кубанская ногайская орда], четвертый — Кабарда и, уже без упоминания в тексте договора, пятый уровень — ряд горских обществ, зависимых от Кабарды.  

Иерархия разновесных политических образований обусловливает статусную иерархичность их территориальных границ, различия в уровне легитимации и «процедуре» установления границ. Когда иерархический «порядок» (политическая зависимость) оспаривается, и зависимые субъекты определяются на более высоком статусном уровне политической игры, тогда территориальные контуры этих субъектов начинают встраиваться в панораму границ более высокого уровня, оформляться их языком и институциональной значимостью. Политическая многосоставность и статусная иерархия кавказского геополитического поля — одна из исходных структурных предпосылок для определенного типа будущих конфликтов в регионе.  

Связность политических и этнических границ  

Разнотипность политических образований, вовлеченных в исторические события на кавказском театре, отражается и в разнотипности их границ — от международно-согласованных имперских границ до подвижных «кочевых пределов» или весьма устойчивых, ландшафтных ареалов горских вольных обществ. Крупные феодальные владения, в том числе с устойчивой исторической традицией государственности, охватывают территории с более сложным составом населения. Их политические границы в меньшей степени «этнически укоренены». Однако и здесь присутствуют культурно-определенные властные элиты (грузинские, тюркские или, отчасти, адыгские), в реальной или номинальной зависимости от которых находятся компактно расселенные инокультурные группы по периферии этих государств.  

«Племенная» композиция региона связана с его политической картой. Этнически гомогенные вольные общества или племенные группы в лице своих социальных верхов зачастую выступают активными субъектами локальной политической игры. «Политические границы» оказываются сопряженными с ареалами этнического расселения/влияния, и, соответственно, зависимыми от сдвигов в территориальной конфигурации этого расселения. Джаро-белоканские общества — пример сдвига в этническом расселении «лезгин» и расширения территории их политического доминирования, когда подвижная «этническая граница» надслаивается над прежней политической границей Кахетии и фактически упраздняет ее. В то же время Картли или Карабахское ханство включают в свои политические границы, соответственно, тюркские султанства и армянские меликства.  

Связь этнических и политических границ не означает их совпадения. Закубанские адыгские племена еще не образуют Черкесии, чеченские или осетинские общества еще не выступают в качестве интегрированных политических единиц, Чечни и Осетии соответственно. На карте присутствуют пока лишь «кластеры» близких или схожих в культурном или языковом отношении территориальных групп, кристаллизация которых во внутренне связанные этнополитии («народы») — дело возможного будущего. Внутри этих обществ возникают и развиваются альтернативные внешнеполитические стратегии, избирающие для себя различные цели и соответствующие им идентификационные, объединительные основания (этнические, конфессиональные, социальные).  

Различия в формате связи с империями (типе включения), степени военного контроля и реальной административной интеграции  

Формат присоединения к империи территорий и населения — от символического покровительства и эпизодической протекции до введения института приставов и военной администрации — делает структуру Кавказского поля еще более сложной. В частности, русская граница имеет здесь, по меньшей мере, два ясно различимых слоя: (а) кордонные линии — Кизлярская и Азово-Моздокская — с четкой территориальной привязкой в виде крепостей, укреплений и станиц; (б) залинейные земли горских народов, находящихся частью в российской протекции или международно признанные за Россией, но далеко не всегда реально ею контролируемые. Обретение статуса «государства/общества под протекцией» или даже «принятие в подданство» не означает еще вхождения в состав российских пределов. Только устойчивый военно-административный контроль над различными залинейными территориями/населением и выдвижение внутренней русской границы к границе внешней сделают данные территории частью России.  

В этом отношении ни одна из земель, населенных горцами, еще не является частью Российской империи. Это именно территории «внешней» русской границы, характер контроля над которыми различен, изменчив или пока вообще не определен. Георгиевский трактат и перенос внешней границы империи в Закавказье делают необходимым установление более прочного контроля над горскими территориями, прежде всего в центральной части региона, по кратчайшей линии, связывающей внутреннюю «потеречную» границу с Грузией. Имперский контроль над этой частью Кавказа становится все более настоятельным по мере разворачивания набеговой практики горцев в отношении самой внутренней русской границы.  

На карте 3 отражена приблизительная география расселения этнических групп в полосе Большого Кавказа около 1774–83 гг. Цветом штриховки показан один из вариантов поздней лингвистической классификации групп. Никакая карта, вероятно, не способна отразить в полной мере всей сложности этнотерриториальной мозаики Кавказа на любом этапе его истории, тем более — отразить множественность самих критериев классификации. Общность цвета на карте и наличие соответствующей цвету этнической категории не всегда обозначает существования реальной общности, т.е. группы, члены которой обладают сознанием своего единства, институтами его формирования и воспроизводства. Однако категории и отделяющие их «границы» эффективнее строятся именно на реальных групповых характеристиках — культурном, языковом и конфессиональном единстве, единстве политического управления или хозяйственной жизни. Подобные характеристики выступают вероятными предпосылками[1] или вполне развернутыми факторами[2] для кристаллизации той или иной группы в качестве осознаваемой общности. Ее представители полагают или начинают полагать себя единым целым, начинают строить свои жизненные или политические стратегии исходя из объективности этой культурной или политической общности. К 1774–83 годам еще нет ни Черкесии, ни даже Кабарды и, тем более Чечено-Ингушетии, как целостных политических образований, обладающих консолидированной субъектностью во внешних и внутренних делах. Армения остается нечетким горизонтом расселения армян в пределах Оттоманской империи и тюркских ханств Ирана. Азербайджан как государство только потенцирован пределами такого тюркского доминирования в Закавказье. Грузия не охватывает не только Мегрелии, не говоря об Абхазии, но даже Имеретии или Гурии. Грузия в ее современных — начала XXI века — идентификационных и территориальных границах станет политическим проектом, реализованным значительно позже — уже в составе России.  

Воспроизводство групп и солидарностей, границ и конфликтов на Кавказе оказалось исторически встроено — сначала в соперничество России с Турцией и, в меньшей степени, Ираном, а затем — в процессы внутреннего имперского упорядочения региона. Динамика групповых солидарностей, административных и этнических границ на Кавказе функционально связана с имперской организацией региона, со стратегиями его освоения и контроля над ним.  

Карта 3 отражает этнотерриториальную композицию Большого Кавказа к началу присоединения Кавказа к России. Здесь только появляются фигуры русского исследователя-разведчика и военного администратора. Им еще предстоит определить культурно-групповую и этнополитическую структуру того пространства, которое «нависает» над внутренней русской границей. Подобные определения пространства важны в силу того, что в них описан не просто природный, но групповой человеческий ландшафт — со своей собственной конфигурацией «топких болот» и непроходимых горных «барьеров», удобных долин и стратегических перевалов. Этот ландшафт не просто определяется, но, с течением времени, он будет все более и более формироваться самим деятельным наблюдателем, который становится активным организатором описываемого им пространства. Безопасность русской границы от «нависающего» над нею Кавказа и обретение империей закавказских провинций постепенно потребуют установления все более полного военно-административного контроля над регионом.  

В середине XVIII века в поле российского внимания уже прочно присутствуют татары Ногайской орды и Кабарда, единоверная Грузия и шамхальство Тарковское. Петровские походы 1722 года уже сделали более детальной и ясной политическую и племенную композицию прикаспийского Дагестана. Где-то в глубине турецких и персидских пределов только очерчена христианская Армения, но армяне Кизляра — уже привычный элемент русской границы на Кавказе. Выдвижение границы от Кизляра к Моздоку более плотно знакомит русского наблюдателя с новыми группами кавказских горцев, которые как бы выходят из-за спины прежних властителей предгорных равнин — кумыков и кабардинцев. Чеченцы становятся главными соседями казачьей линии по Тереку. Снова открыты ясы (уже под именем осетин), «сидящие» теперь на стратегических перевалах в Грузию.  

В 1740–70-е годы русская администрация в Астрахани, Кизляре и затем Моздоке принимает обращения от различных групп горского населения и феодальных владетелей с просьбами об установлении русской протекции и принятии в подданство. Одновременно оформляются местные очаги потенциальной угрозы для русской границы на Кавказе. Регион все более явственно определяется как сложное по ландшафту, племенной композиции и полное внутренних напряжений социальное пространство. Эта композиция составлена из нескольких крупных блоков:  

Степное Предкавказье — от азовского до каспийского побережья: контролируется различными массивами тюркоязычных кочевников (и частью калмыками) к северу от линии Кубань — Пятигорье — Терек. К югу от этой условной линии доминируют различные феодальные образования адыгов и кумыков. Территория, населенная кумыками, втягивается в узкую равнину прикаспийского Дагестана вплоть до Дербента, где смыкается с зоной расселения других тюркских групп.  

Большой Кавказ — массивная горнолесная и высокогорная полоса от Анапы и сходящая к Апшерону, с последовательными локусами компактного расселения разноязычных горских групп: адыгских, абазинских, тюркских, осетинских, ингушских, чеченских и Дагестанских (на северном склоне) и адыгских, абазино-абхазских, картвельских, осетинских, снова картвельских и дагестанских групп на южном склоне. Границы этнических ареалов в горной зоне Большого Кавказа гораздо более ландшафтно фиксированы и устойчивы, нежели в степном, кочевом Предкавказье (где вообще вряд ли можно говорить о «границах» расселения). Взаимоотношения «плоскости» (Предкавказье) и «горных обществ» обычно характеризуется различными формами зависимости вторых от первой.  

Закавказье представляет собой более разнообразную ландшафтную комбинацию: низменных равнин на Западе и Востоке, связывающих их широких долин и степей, которые в свою очередь отделяют Большой Кавказ от нагорий и долин Малого Кавказа. Закавказье распадается на несколько условных зон по доминантному этническому компоненту: гомогенный картвельский ареал на Западе, в центре и к востоку все более «сжат» горцами и тюркоязычными полукочевыми группами. Низменности и степи Восточного Закавказья — поле тюркского полукочевого доминирования с иранскими (татскими и талышскими) сегментами. Малый Кавказ — это своя сложная мозаика тюркских племен и армянских общин.  

К концу XVIII века формируется общерегиональная тенденция смещения этнических границ, связанная с усиливающимся «давлением гор на равнину». Смещение этих границ происходит в конфликтно-вытесняющей или вассально-переселенческой формах. Конфликтный сдвиг связан с вынужденным исходом равнинных жителей под давлением горских обществ и последующим заселением покинутой территории горцами. Эта форма характерна для ситуаций, в которых «плоскость» и «горы» не связаны отношениями вассалитета. Иная, вассальная форма определяется расселением феодальными владетелями выходцев из зависимых горских обществ на своих землях.  

Несколько локальных территориальных сюжетов  

– Происходит расширение к северу границ шапсугского и абадзехского племенных массивов.  

– Большая Кабарда охватывает часть территории расселения абазин-тапанта и сохраняет влияние на горских татар [балкарцев] и осетин-дигорцев.  

– Часть осетинских и ингушских обществ остаются лишь в номинальной зависимости от князей Малой Кабарды, а приняв русское подданство, обретают полную от них независимость.  

– Кумыкские феодальные образования к северу от Качкалыкского хребта — поле постепенного расселения чеченцев, которые также все более прочно занимают большую часть малокабардинской Надтеречной полосы.  

– Северные районы Внутренней Карталинии продолжают заселяться выходцами из Кударского, Джавского и Урс-Туальского обществ Южной Осетии.  

«Естественные» сдвиги в ареалах расселения и землепользования будут развиваться в новый, имперский период, — но уже в функциональной связи с военно-административными маневрами русского государственного и поселенческого водворения на Кавказе.  

Первый этап колонизации мы условно выделяем временными рамками от Кючук-Кайнарджийского (1774) до Туркманчайского (1828) и Адрианопольского (1829) договоров, где были международно закреплены существенные территориальные приобретения России на Кавказе.[3] К 1830-му году завершено военно-политическое завоевание Закавказья. В тот же период на Северном Кавказе формируется имамат — исламское государство, чуть позже возглавленное Шамилем; начинается эпоха государственно-организованного противостояния России со стороны значительной части горских обществ Дагестана и Чечни.  

Карта 4 отражает динамику территориальных приобретений России в 1774–1829 гг. После возведения Азово-Моздокской линии (с 1777), а затем и переноса границы на Кубань (1783), все Предкавказье от Каспия до Азовского моря включается состав империи. На этих территориях образуется Кавказская область (за исключением западной части, переданной Черноморскому казачьему Войску — спустя почти десятилетие после выселения отсюда Ногайской орды). После инкорпорации Картли-Кахетинского царства в качестве Грузинской губернии (1801) к империи были присоединены силой оружия и искусством дипломатии тюркские ханства Северо-западного Ирана (1804–1813), княжества Западной Грузии и Абхазия (1804–1810). Таким образом, к 1813 году Россия овладевает большей частью Закавказья и добивается международного признания своих завоеваний.[4] Однако связь между двумя территориями империи — Предкавказьем и Закавказьем — остается весьма уязвимой: Военно-Грузинская дорога (Моздок-Владикавказ-Тифлис) проходит через слабо контролируемые Россией земли горских народов.  

Сформированная в 1792–1803 годах сплошная кордонная Линия (от Тамани до Кизляра) отделяет территорию империи от земель горских народов, находящихся в различной степени зависимости/независимости от России. На протяжении всей полосы соприкосновения горских обществ с российской военной границей формируется сложный комплекс отношений, включающий как зачатки управления «залинейными» горцами и расширение хозяйственных связей с ними, так и все более привычную практику обмена вооруженными нападениями. Еще со времен «возмущения горцев» шейхом Мансуром (1785–91) это противостояние становится доминантой в восприятии империи значительной частью горцев и получает соответствующее религиозное выражение (упрочение ислама, газават). Набеги горских «партий» на Линию сопровождаются русскими военными «репрессалиями» — рейдами возмездия, поражающими горские общества по принципу их «коллективной ответственности».  

Конфликт, десятилетиями зреющий по всей военной границе, выходит на новый уровень в1817–1818 годах. Принятая российскими властями «ермоловская» тактика планомерного и последовательного овладения горским регионом посредством возведения кордонных линий оборачивается первыми значительными актами Кавказской войны.  

- В 1817–18 году Ермолов переносит военную границу с Терека на Сунжу, что сопровождается выселением чеченцев из терско-сунженского междуречья. На Сунже возводится крепость Грозная. Новая линия, идущая от Владикавказа к Грозной, продолжена дальше на восток (крепость Внезапная) вплоть до Каспия (крепость Бурная), отсекая нагорную полосу от Кумыкской «плоскости».  

- В 1818–20 годах происходит выселение кабардинцев из Пятигорья, междуречья Кумы и Малки — района так называемой «сухой границы», которая соединяла два «речных» участка границы (Кубань и Малку-Терек). Здесь размещаются новые укрепления и казачьи станицы. Горский пояс разорван на два массива — «закубанский» и «чеченско-тавлинский».  

- В 1822 году возводится новая линия предгорных укреплений через Большую и Малую Кабарду, связывающая Пятигорье с Владикавказской крепостью — узловым пунктом всей системы овладения Кавказом.  

Эти сдвиги формируют широкий клин относительно устойчивого военно-оккупационного контроля в центральной части региона, обеспечивая территориальную связь между империей и присоединенными областями в Закавказье, а также большую безопасность станиц старой потеречной линии. Внутри этого клина расширяется расселение более лояльных империи осетинских и ингушских обществ.  

Первый этап русской колонизации Кавказа — это период военно-дипломатического присоединения «лоскутного» — в этнополитическом смысле — региона и начало его административно-территориального упорядочения в рамках единого государства. Многосоставность региона, различие форм и времени инкорпорации в империю обусловило и многообразие форм его начального административно-территориального упорядочения.  

Начальное имперское административно-территориальное деление региона несет значительные признаки преемственности в отношении доимперских границ. Ханства «трансформируются» в провинции или округа, княжества — в области, султанства — в дистанции. Организация присоединенных территорий опирается на местные лояльные элиты и уже существующие политические границы. Некоторые из феодальных владений сохраняются как таковые еще десятилетия после их включения в империю (шамхальство Тарковское, княжества Абхазия и Мегрелия). Степень лояльности местных элит и населения определяет скорость упразднения княжеской/ханской власти в Закавказье, введения прямого комендантского (военно-народного управления) или перехода к управлению гражданскому.  

Более сложным оказывается поглощение империей обществ, не имеющих сословной иерархии и соответствующей концентрации политических функций в устойчивой властной пирамиде. Широкие лакуны, оставшиеся к началу 1830-х годов в поле имперского контроля на Кавказе, в целом совпадают с пределами расселения «демократических» племенных групп и горских вольных обществ Черкесии, Чечни и Дагестана.  

Выдвижение России на Кавказ, встречающей здесь и союзников, и противников, изначально опирается на избирательность и протекцию определенным политическим/племенным элитам и представляемым ими обществам. Протекция и союзно-вассальные связи все более втягивают империю во внутреннюю борьбу между различными государственными образованиями, феодальными группировками или этноплеменными массивами Кавказа. Два основных критерия имперской избирательности в отношениях с различными субъектами общекавказского политического процесса — идеологический (конфессиональная близость) и прагматический (военно-политическая лояльность этих субъектов в отношении самой России). Избирательность, таким образом, задана не только лишь идеологией православного державного покровительства, но и прагматической логикой обеспечения устойчивого имперского контроля над регионом. Именно такая логика лежит в основе определенной стратегии укрепления границ и ключевых районов и организованном изменении состава их населения. Моздокская линия изначально заселяется казаками, лояльными горцами, «восстанавливающими» свое православие (из кабардинцев, осетин), грузинскими и армянскими переселенцами. В то же время, закладываются основы тотального выселения (ногайцы из Черномории, 1784) или постепенного «оттеснения враждебных племен» цепью укреплений и станиц (Ермолов, 1816–1826).[5]  

В 1828–29 годах в результате очередных победоносных войн с Ираном и Турцией Россия входит своими внешними границами в Араратскую долину и «Турецкую Грузию» (Ахалцихский пашалык). На территории упраздненных Эриванского и Нахичеванского ханств образуется Армянская область, а Месхет-Джавахетия присоединяется к Грузинской губернии. Русские завоевания приводят к эмиграции части мусульман из региона и пополнению его армянского населения выходцами из Ирана и Турции. Грузинское и армянское население активно способствует присоединению Закавказья к России, интегрируясь своей элитой в ее военно-сословные и хозяйственно-экономические структуры и становясь существенной социальной опорой российского государства в регионе. Лояльной в отношении империи оказывается также значительная часть тюркско-мусульманского населения в бывших ханствах Северо-западного Ирана.  

Отсутствие подобной устойчивой опоры в «демократических племенах» Закубанской Черкесии, вольных обществах Чечни и Дагестана, а также кризис или уничтожение такой опоры в части сословно-организованных обществ нагорного Дагестана, выводит на передний край российской экспансии задачу «замирения непокорных горских племен». К концу 1820-х годов здесь существует уже не просто мозаика обществ, родоплеменных групп и владетельных земель, но складывающееся государство, с сильной идеологией, объединяющей горцев, и радикально враждебное России.  

На карте 5 отражен период наивысшего подъема имамата Шамиля — исламского государства, объединяющего значительную часть обществ Дагестана и Чечни в их противостоянии Российской империи. Несмотря на серьезные успехи в этой борьбе и усилия по организации скоординированных действий среди закубанских черкесов, рейды к Дербенту, Темир-Хан-Шуре или в Кабарду, Шамилю не удается расширить территорию имамата на весь горский регион. Имамат остается внутренним анклавом горского сопротивления — ядром лишь потенциального экспорта мюридской революции, окруженным со всех сторон военно-кордонными линиями и «буферными» зонами устойчивого имперского контроля.  

Еще в 1832 году имперские власти реорганизуют казачьи войска. Сформирована единая Кавказская Линия, состоящая из трех флангов. Правый фланг «стесняет» Черкесию[6]; управление Центра и Владикавказский округ[7] охватывает замиренную после 1825 года Кабарду, в целом лояльные Осетию и Ингушетию; Левый фланг вместе с Лезгинской линией окружает территорию имамата. В Центре военно-стратегический контроль упрочивается сооружением цепи станиц вдоль линии укреплений между Екатериноградом и Владикавказом (1837–39), а затем — между Владикавказом и Грозной (по Сунженской линии, 1842–47). Экспедиционно-рейдовый метод борьбы против горцев после 1845–47 годов все более основательно опирается на прежнюю ермоловскую тактику последовательного их стеснения цепью укреплений и станиц.  

Одновременно с ведением военных действий на Северном Кавказе в 1830-е годы имперские власти созревают для первой цельной и систематической реформы, упорядочивающей административно-территориальную структуру относительно стабильного Закавказья.  

Цель этой и всех последующих реформ одна — упрочение «спаянности» Кавказа с империей. Однако две противоположные стратегии осуществления этой цели будут соперничать, иногда причудливо дополнять или циклически сменять друг друга, смещая общий курс имперской административной политики на Кавказе то к централизму и унификации управления, то к регионализму и децентрализации. Централизм — как стратегия «принудительной интеграции» — состоит в укреплении единой вертикали власти и усилении «проницаемости» объектов управления (территорий, групп), в том числе за счет снижения /подавления уровня их разнообразия и автономии. Регионализм, напротив, полагает разнообразие территорий и групп ресурсом для их более органичной интеграции в единое целое и составляет такую стратегию управления, которая использует культурное разнообразие и особенности, а значит, способствует их функциональному усилению.  

Данные стратегии противоположны, но, безусловно, связаны одна с другой. Централизм и унификация, вызванные стремлением плотнее привязать Кавказ к империи, игнорируя его особенности, содержат явный дискриминационный мотив[8] в отношении «туземных групп». Это ведет к росту отчуждения кавказцев от империи, развитию антирусских настроений/практик и, в итоге, к кризису управления многоэтничным регионом. Обращение к регионализму и децентрализации ослабляет напряженность, легитимирует культурное разнообразие и открывает Россию как страну для «коллективных возможностей» (а значит и как страну более свободную для «коллективного соперничества»)[9], что в итоге ставит под сомнение общий смысл колонизации — русское политическое и культурное доминирование в периферийных национальных регионах. Единство империи оказывается под угрозой, и ее стратеги вновь обращаются к централизму и унификации как спасительному укреплению самой несущей ее конструкции — самодержавию и русскости.  

Территориальные реорганизации зачастую оказываются лишь функциональным выражением периодических изменений общей административной политики. Период после польского восстания 1831 года связан именно с курсом на унификацию управления регионами империи. Польское восстание показало уязвимость позиций России в ее потенциально автономных — по культурно-историческим показателям — периферийных провинциях. Отсюда административно-территориальное упорядочение Закавказья в 1840-е годы не могло быть свободным от начального искушения централистской стратегии. В 1840 году в Закавказье распространяется управление общегражданского (губернского) типа, прекращено использование — за небольшим исключением — грузинского и мусульманского права. Территория Закавказья — за изъятием Абхазии, Мегрелии, Сванетии — разделена на две административные единицы: Грузино-Имеретинскую губернию и Каспийскую область. В рамках общегубернского управления сохранено особое окружное управление для горских народов: округа Осетинский, Горский, Тушино-Пшаво-Хевсурский. В Джаро-Белоканах и Илисуйском султанстве сохранено военное управление, также как и на части Южного Дагестана, находящейся в зоне действий отрядов Шамиля — здесь образован особый Военно-Дербентский округ.  

Спустя всего четыре года, проводится существенная ревизия реформы 1840 года. Учреждается Кавказское наместничество, функционирование которого оказалось достаточно эффективным компромиссом централизма и регионализма в имперской политике на Кавказе. Наместничество становится региональной ипостасью сильной централизованной власти, оснащенной всеми ее самодержавными полномочиями, но при этом — более приближенной к управляемым территориям и, отсюда, более прагматичной и маневренной. В 1846 году вводится новое административно-территориальное деление Закавказья. Происходит разукрупнение: Грузино-Имеретинская губерния разделяется на Кутаисскую, Тифлисскую и — в 1849 году из состава последней — Эриванскую губернии.[10] Каспийская область разделяется на Шемахинскую и Дербентскую губернии (последняя вместе с Тарковским шамхальством и Мехтулинским ханством образуют в 1847 году Прикаспийский край).  

Административно-территориальные реформы 1840-х годов в Закавказье показывают, что в процессах организации империей присоединенных земель начинают проявляться новые для региона факторы и принципы. На смену стратегии союзно-покровительствующего вовлечения в регион, а также в развитие стратегии военно-стратегического «водворения», имперские власти начинают использовать два других основания, более привычных для административного упорядочения устойчиво контролируемых территорий:  

- Общеимперский курс в административной политике, фазовые колебания которого могут быть прямо не связаны с ситуацией в регионе, но оказываются весьма звучным «эхом» далеких событий общегосударственного значения.  

- Количественный подход, который обусловливает образование соразмерных по площади и численности населения территориальных единиц с однотипной административной структурой (область/губерния — округ/ уезд — участок).  

Промежуточное «этнотерриториальное» замечание  

Ни одна из губернских границ в Закавказье не совпадает с этническими. Отчасти — в связи с отсутствием таковых к моменту реформ (уже тогда анклавно-дисперсное расселение тюркского, армянского и, отчасти, грузинского населения, в том числе — в пределах бывшей Картли-Кахетии, заставляет с осторожностью использовать категории «армянских», «азербайджанских» или «грузинских» земель). И отчасти — в связи с сохранением во внутриимперском административно-территориальном делении старых политических границ доимперского периода, которые также далеко не совпадали с этническими. Империи не зачем было изобретать разделение «единой» Грузии на губернии: она лишь использовала по своим, разумеется, расчетам часть уже существующих границ. Разделение относительно цельных и гомогенных этнических ареалов («исторических территорий») по различным административным единицам также не было новацией: такое разделение, номинальное или реальное, во многих случаях уже наличествовало. Однако новые внутриимперские границы обладали качественно иным функциональным весом. Соединяя этнические массивы в одном государстве, делая разделяющие их границы более прозрачными, империя в то же время придает этим границам большую формально-административную определенность. Таким образом, сохраняется явственная конфликтная матрица для потенциального столкновения между новыми этнополитиями и «наследниками» старых, «снятых» империей политических границ.  

Пленение Шамиля (1859) считается датой окончания Кавказской войны в Чечне и Дагестане. Однако и после разгрома имамата здесь продолжаются спорадические выступления против имперских властей. Принудительные переселения с гор на равнину остаются одним из главных методов обеспечения контроля над нелояльным населением и его территориями. В Чечне в 1859–61 годах происходит новое переселение аулов, возводятся новые укрепления и казачьи станицы.  

Карта 6 отражает первую послевоенную реформу административно-территориального устройства на Северном Кавказе. В I860 году Кавказские военные линии упраздняются; образуются Кубанская, Терская и Дагестанская области. Первая из областей первоначально включает Землю Войска Черноморского и черкесское Закубанье (Правый фланг бывшей Кавказской Линии). Терская область охватывает территории Центра и Левого фланга бывшей Кавказской Линии, а также Владикавказский округ. Дагестанская область включает Нагорный Дагестан и северную часть Прикаспийского края (Дербентский военный округ, шамхальство Тарковское, ханство Мехтулинское).  

Граница между Терской и Дагестанской областями проведена по Сулаку и Андийскому Койсу. Спустя год, аварские и андо-цезские общества, расположенные по левобережью Койсу (Гумбет, Анди, Технуцал, Чамалал, Ункратль) включены в Дагестанскую область. Изменение мотивировано «этническими» аргументами, однако подобное основание работает только вкупе с другим фактором: очевидной историко-культурной и хозяйственной связностью андо-цезских и аварских обществ долины Койсу — вектором их «естественного тяготения» к Дагестану, которое не может быть проигнорировано имперской администрацией. Ясно, что этнический критерий административно-территориального размежевания не является самостоятельным: аварская Салатавия остается в Терской области, вместе с кумыскими районами междуречья Терека и Сулака. Южная часть бывшего Прикаспийского края (Кубинский уезд) передается в Шемахинскую/Бакинскую губернию[11]. Таким образом, районы с лезгиноязычным населением оказываются разделены между двумя административными единицами империи. При этом граница 1860 года не является имперским «изобретением», а соответствует прежним границам Кубинского ханства с Кюрой и вольными обществами Самурской долины.  

- Деление Терской области первоначально проведено в соответствии с границами бывших округов военного управления Кавказской Линии. В частности, Владикавказский (бывший Военно-Осетинский) округ охватывает не только часть осетинских обществ, но и Малую Кабарду, ингушские и карабулакские общества, земли казачьих станиц на Владикавказской равнине и по Сунже. Чеченский, Ичкерийский и Шатоевский округа включают территорию чеченских обществ бывшего Имамата. В отличие от Закавказья и Дагестана внутренние административные границы в пределах Терской области являются во многом имперской исторической новацией. В строгом смысле, это первые границы в данном регионе, имеющие устойчивую институциональную нагрузку четких территориальных рамок, в которых соответствующие инстанции/лица выполняют рутинные процедуры администрирования, судопроизводства, переписей населения, сбора налогов или иных «повинностей». В силу относительной новизны таких границ, они более изменчивы и зависимы от меняющихся приоритетов административной политики империи.  

- Существенно то, что этнические границы в Терской области к началу 1860-х годов также являются в значительной мере результатом имперской военно-поселенческой «инженерии». Конфигурация ареалов расселения этнических групп в Терской области — итог военных действий, вынужденных миграций, организованного расселения казачества, а еще раньше — переселения горских осетинских и ингушских обществ на плоскость (также во многом санкционированного русскими властями). Хотя внутри очевидных ландшафтных пределов Терской области (Малки-Терека и Кавказского хребта) империя обнаруживает несколько типов границ, способных служить основой для институционального упорядочения территории, но именно этнические границы являются здесь наиболее вероятным, социально-весомым «шаблоном» административно-территориальной структуры. В 1863–64 годах власти активизируют свои действия по проведению земельной реформы в регионе, межеванию земель как внутри обществ, так и разграничению между различными горскими обществами/этническими группами и общему правовому оформлению пределов их землепользования. Заключительный этап Кавказской войны — это масштабная военно-депортационная операция имперских властей против закубанских народов. Еще в 1858–61 годах в Турцию уходят значительные группы закубанских и пятигорских ногайцев, часть адыгов и абазин. В 1862–64 годах осуществляется почти тотальное выселение адыгских и абазинских обществ из нагорной полосы Закубанья и Причерноморья. Соперничество Российской и Оттоманской империй сыграло ключевую роль в этой черкесской катастрофе. В русских геополитических расчетах не были забыты ни организованные черкесские удары по внешней имперской границе, растянувшейся с 1837–39 годов от Анапы до Гагры нестойкой цепью прибрежных укреплений, ни опыт Крымской войны. Выселение черкесов стало прямым следствием стремления России прочно занять побережье и тем самым окончательно ликвидировать плацдармы потенциальной иностранной интервенции на Кубань-Пятигорье, в тыл русскому Закавказью. Гарантия имперской границе была определена в черкесской дилемме: выселиться вглубь империи или же вне ее. По разным оценкам от 400 до 700 тысяч черкесов вынуждены были покинуть Кавказ и выселиться в Турцию. Значительная их часть погибла в ходе переселения. Оставшиеся черкесские аулы были сосредоточены в узкой полосе вдоль левобережья Кубани и Лабы. К югу от этой полосы еще в ходе военных действий в 1862–64 годах разворачивается военно-казачья, а затем и гражданская колонизация. В это же время начинается массовая эмиграция горцев из других регионов (мухаджирсво): в частности, в 1865 году в Турцию выселяется 23 тыс. чеченцев.  

В 1864 году в целом заканчивается столетняя военная фаза овладения Россией Кавказским регионом. Начавшись с каспийско-терского казачьего плацдарма, русское завоевание соединяет Кавказ в одно целое, делая его частью огромной империи. Стратегия овладения Россией кавказским межимперским буфером развивается во многом по ходу самих завоеваний. Смещается сам «фокус» геополитических устремлений на Кавказе — центральный мотив, соединяющий военные и экономические интересы империи. Каспийские (волжско-персидские) коммуникации и потоки товаров уступают место задаче обеспечения контроля над Предкавказьем и создания крепкого фланга Азовскому «окну» в Черноморье. Трактат о протекции над Грузией создает новые стратегические просторы и соблазны. Русская столица Кавказа смещается с востока в центр — от Кизляра к Моздоку и дальше: Екатериноград — эта несостоявшаяся новая столица — размещена в петровском стиле, на передовом рубеже экспансии и в самом его центре — как обещание будущих русских побед. Расщепление в начале века колонизации на два успешных и один проблемный пояса «разделяет» и русскую столицу Кавказа: в Тифлис уходит авангардный, военно-стратегический центр русского противостояния туркам, а Георгиевск и затем Ставрополь остаются тыловыми центрами крестьянской колонизации. С начала века укрепляются два новых военных/казачьих центра русского Кавказа — Екатеринодар и Владикавказ — оба на переднем крае — но уже внутренней войны. В Кавказской войне Россия решает «проблему горского барьера», но вовсе не как «барьера на пути ее экспансии в мусульманский мир», а как барьера, разделяющего две части русского Кавказа и несущего угрозу для обеих. В этой же войне горцы решают «проблему России» — проблему извне навязанной государственности и порядка. Здесь разные племенные группы или вольные общества, владетельные кланы или зависимые сословия сталкиваются со своим кругом проблем и вынужденных решений.  

Несколько локальных сюжетов  

- К I860 году власти выселяют ингушские аулы с верховий Камбилеевки, Сунжи и из Ассинского ущелья, группируя их в крупные села в районе Назрани. На «высвобожденной» территории в 1859–61 году основаны станицы Сунженская, Фельдмаршальская, Нестеровская, Камбилеевская, Карабулакская, Галашев-ская, Алкунская, Даттыхская, Тарская и Аки-Юртовская. Так возникает казачий массив, прикрывающий Владикавказ с востока и завершающий возведение Сунженской линии. Он разделяет Ингушетию на горную и равнинную части, отделяет Осетию от Чечни и с годами становится одним из ключевых конфликтных регионов всего Кавказа.  

- Обезземеливание крестьян в ходе аграрной реформы усиливает общий миграционный вектор внутри региона — из горских обществ на равнину. В частности, в 1863–64 годах в Большой Кабарде предпринимаются попытки определения и правового оформления пределов землепользования между Кабардой и смежных с нею балкарских и карачаевских обществ. Появляются анклавы горского населения на арендуемых или выкупленных землях на кабардинской равнине.  

- В 1864 году упраздняется Абхазское княжество. Спустя два года в его границах образован Сухумский отдел (включающий приставства Самурзакань и Цебельду) с общим присоединением территории к Кутаисскому генерал-губернаторству.  

После окончания Кавказской войны в районах, населенных горцами и находившихся в комендантском или ханском[12] управлении, вводится общая «военно-народная» форма управления. Начальниками учрежденных военно-народных округов назначаются армейские офицеры, в ведении которых сосредотачиваются административно-управленческие, полицейские и в значительной мере судебные функции. При этом судопроизводство осуществляется при участии избираемых в горских обществах судей и на основе обычного права и шариата. В уровне сельских обществ сохраняются элементы самоуправления.  

Военно-народная система рассматривается властями как необходимая форма сохранения военной администрации в мирное время в тех районах, население которых «еще не было подготовлено к гражданскому управлению» и применению общеимперского законодательства. Военно-народные округа включают все территории, компактно населенные горцами к 1864–65 годам в пределах Кубанской, Терской областей, всю Дагестанскую область (за исключением Петровска и Дербентского градоначальства), а также Сухумский и Закатальский округа.  

В определении границ и самого состава округов были реализованы несколько принципов:  

- Административно-территориальная преемственность: многие округа Дагестанской области совпадают в своих границах с пределами ранее существовавших феодальных владений или союзов вольных обществ.  

- Военно-оперативная доступность: отдельные округа, в частности, в нагорной Чечне определяются на основе сложившихся секторов военно-оперативного контроля над группами смежных вольных обществ, осуществляемого из ключевых укрепленных пунктов.  

- Хозяйственно-политическая связность: в пределы округов включаются районы расселения этнически различных групп, но связанных между собой практикой хозяйствования (и сезонной миграции) или отношениями вассалитета.[13]  

- Военно-колонизационная целесообразность: границы многих горских округов и даже локализация некоторых из них определяются пределами районов, выделенных под казачье заселение, которое, в свою очередь, разворачивается по военно-стратегическим соображениям.  

- Этническая («племенная») гомогенность: многие округа сформированы на территориальной основе преимущественного расселения определенных этнических групп (округа Осетинский, Ингушский и другие). Административные границы в значительной мере совпадают с этническими, а этнические категории/группы приобретают внутриимперское административно-территориальное выражение.  

Ни один из этих принципов не являлся единственно используемым. Однако в множественности критериев компоновки военно-народных округов проявляется единая административная логика: территориальное управление стремится опереться на внутренне когерентные объекты, контролируя их многозначную внутреннюю связность или даже создавая ее. Именно различия в характере такой связности, будь то функционально-правовое наследие иранской или ханских администраций, как в Южном Дагестане, общность принудительного выселения, как в закубанских черкесских округах, или же культурно-языковое единство отдельных горских обществ, — обусловливают различия в композиции границ и состава округов. При этом противоречия между различными принципами и выбор властей в пользу одного из них — управленчески предпочтительного — создают эффект произвольности в композиции округов. В частности, вне округов военно-народного управления остаются районы, населенные горскими осетинскими обществами в пределах Тифлисской губернии и лезгинскими — в Бакинской.  

Военно-народное управление совмещало в себе несколько противоречивых тенденций:  

- Военно-народная система является формой унификации управления горскими территориями/населением (окончательно ликвидированы ханства и вольные горские общества) и первым шагом к введению гражданского управления по общеимперскому образцу.  

- Военно-народное управление является формой административно-территориального размежевания одной категории населения (горцы) от других (казаки и «нетуземное» гражданское население). Тем самым данная модель продолжает практику использования этнических («племенных») категорий/групп как объектов военно-стратегического воздействия, но теперь — как объектов внутреннего администрирования в мирное время.  

- Учреждение военно-народных округов является административно-территориальным закреплением некоторых итогов Кавказской войны. Конфигурация округов на Западе региона складывается как прямое следствие выселения черкесов и обеспечения безопасности черноморской границы империи с тыла. В Центре происходит упрочение линий военно-поселенческого (казачьего) контроля по северному периметру горских территорий и вдоль стратегических коммуникаций, проходящих через эти территории — в «опрокинутом» треугольнике, с основанием на Кавказской Линии и его вершиной в Дарьяльском ущелье. На Востоке не происходит серьезных этнотерриториальных сдвигов: внешняя имперская граница отодвинута далеко на юг, а роль сухопутных прикаспийских коммуникаций оттенена надежностью морских (Каспий — «внутреннее русское море»).  

Несколько значимых локальных сюжетов  

- В 1865 году происходит административное разделение Малой Кабарды на две части: в западную сселяются кабардинские аулы, а в восточной (включая выкупленные в казну земли князя Бековича) размещаются другие группы горского и «иногороднего» населения.  

- В закубанских военно-народных округах сосредотачивается разноплеменное адыгское, абазинское и ногайское население, формируется новая административно-территориальная рамка для этногрупповых категорий и организации управления ими в будущем. Часть частновладельческих или казенных земель в этих и других округах выделяется для гражданской колонизации.  

- Территория бывшего Цебельдинского округа отделена от Сухумского отдела: с 1868 — под управлением Попечителя поселений в Цебельде. После абхазского восстания 1866 года практически все население Цебельды и Дальского ущелья выселилось/выселено в Турцию. Это территория последующей сванской (верхняя часть Кодорского ущелья), русской, греческой, мегрельской и армянской колонизации (южная часть Цебельды/Дал).  

Пореформенный период на Кавказе сопровождается общей либерализацией и формированием политического курса на административно-правовое сближение края с остальной Россией при сохранении его особого регионального статуса (Кавказское наместничество). Этот курс проявляется, в частности, в стремлении приблизить административно-правовые режимы, в которых существовали различные категории населения, к общеимперской модели, включающей в себя доминирующую губернскую систему регионального управления. Следствием новой политики становится введение с 1871 года «гражданского устройства»[14] в «войсковых» областях Северного Кавказа — Кубанской и Терской. Военно-народная система управления горцами/горскими территориями в этих областях фактически включается в общегражданскую систему, обозначая тенденцию к преодолению рамок особого административно-правового режима для горцев и к отказу от военных методов администрирования. Приближение обеих областей и их населения к общероссийскому административно-правовому стандарту отвечает задачам мирного и пореформенного развития горских и казачьих/войсковых районов. В новом административно-территориальном делении областей осуществляется попытка решить эту задачу, в частности, посредством объединения в общие округа/уезды горских территорий со смежно расположенными казачьими/русскими станицами и селами. Таким образом, отчасти ликвидируется прежняя административная чересполосица горских и казачьих земель, которые включаются в единую систему управления и, соответственно, образуют общегражданские административно-территориальные единицы (сохраняя размежевание на более низком, «участковом» уровне).  

В Терской области в 1871 году образованы 7 округов — Георгиевский, Владикавказский, Грозненский, Кизлярский, Хасавюртовский, Аргунский и Веденский. После присоединения к области Пятигорска и группы прилегающих сел и колоний (1874) Георгиевский округ переименован в Пятигорский, который в последующем разделен на Пятигорский и Нальчикский округа.  

В Кубанской области административная реформа сопровождается разделением территории на 5 уездов: Ейский, Темрюкский, Екатеринодарский, Майкопский и Баталпашинский. В состав трех последних включаются и горские общества, составлявшие ранее отдельные округа. В 1876 году образуются два новых уезда — Закубанский и Кавказский.  

В Закавказье, где российская гражданская администрация уже прочно утвердилась, практически завершается аналогичная по общему политическому замыслу задача — административное упорядочение региона по общеимперской, губернской модели. Еще 1867 году окончательно упраздняется особый статус последнего владетельного образования, сохранявшегося на территории Кавказского региона: территория Мегрельского княжества включена в пределы Кутаисской губернии. В этом же году из смежных уездов Бакинской и Тифлисской губерний, с присоединением Мегринского участка из Эриванской губернии, образуется новая Елисаветпольская губерния. Ее границы охватывают территориальные сегменты армянского, тюркского, курдского, лезгинского расселения и, таким образом, «перекрывают» сложную мозаику местных этнических границ, утверждая при этом имперский (наднациональный) принцип в административно-территориальном делении.  

Политический курс на «слияние» населения Кавказа с остальными подданными империи, на приближение войсковых (казаки) или военно-управляемых (горцы) социальных групп к гражданскому состоянию с самого начала наталкивается на ряд препятствий, что приведет в итоге к отказу от этой стратегической задачи как преждевременной. Комбинация внутри- и внешнеполитических факторов сначала ограничивает развитие этой общегражданской тенденции в административно-политическом обустройстве Кавказа, а затем обрушивает ее.  

Реформы 1860–70-х годов, проводимые, в частности, в землеустройстве казачьих войск на Северном Кавказе, были нацелены на ослабление сословной замкнутости казачества, на сближение как казачества, так и горцев с прочим населением империи. Однако уже в середине 1870-х в Кубанской и Терской областях нарастают экономические противоречия между казачеством и иногородним населением. Обезземеливание русского крестьянства в пореформенный период, последовавший за этим значительный приток иногороднего (то есть, невойскового/неказачьего) населения на Северный Кавказ приводят не столько к росту промышленности и торговли, сколько к росту цен на землю и расслоению среди самих казаков, выступающих в качестве арендаторов. Постепенно курс имперских властей на слияние казачества с прочим населением сменяется политикой, направленной на сохранение сословной замкнутости казачьих войск/общин и форм войскового землевладения. Втягивание казачества в хозяйственно-экономические отношения, свойственные гражданскому населению, с соответствующими негативными сдвигами в ценностной мотивации служилого сословия, начинает восприниматься как угроза боевому духу, общинной психологии и самому государственному назначению войска. Русско-турецкая война 1877–78 годов показывает несвоевременность таких процессов среди казачества и вновь усиливает имперский спрос на особый статус казачества как ударной военной силы Российской империи.  

Значительность внутренних политических рисков и преждевременность перехода к гражданскому управлению проявляются в ходе восстания в Чечне и Дагестане, а также при высадке турецкого десанта в Абхазии. В 1878 году возникают противоречия внутри имперских планов освоения Карсской области (по Берлинскому трактату к России отходят территории, на которых образуются Карсская и Батумская области). Около 100 тыс. мусульман оставляют присоединенные районы. Здесь начинается русская колонизация, однако властям удается вселить только 15,5 тысяч молокан, духоборов, отставных солдат Кавказской армии и греческих переселенцев. Значительная и вероятная армянская поселенческая «колонизация» Карсской области явно не прельщает имперские власти.  

Основным внешним фактором усиления военной составной в имперском управлении Кавказом в 1880-е годы становится обострение российско-британского геополитического соперничества и возрастание роли Кавказа в целом как стратегического плацдарма России на южном направлении. Кроме того, присутствие России как субъекта в геополитической игре мировых держав обостряет вопрос о самих социальных, идентификационных рамках ее «имперских оснований» в контексте разворачивающегося в Европе национально-государственного соперничества. Империи начинают искать свои национальные, а не династические или конфессионально-мессианские основания. В новую эпоху конфессиональная характеристика имперского основания России все более настойчиво требует адекватной языковой и этнической однозначности. В последней четверти XIX века Россия начинает все более четко определяться как русская национальная держава. Но русская — уже не только в подданническом, для ее многоплеменного населения смысле, и не только в конфессиональном — как православная, но отныне и все более и более явственно в культурно-языковом смысле — как государство, созданное русским народом и принадлежащее ему. Однако потребуется еще приход к власти нового императора, чтобы эти процессы оказались воплощены �