Карты 41–49. Историко-территориальные идеологемы [Приложение к картам /тексту 31–32]

Этнополитические противоречия рубежа 1980–90-х годов формируют повышенный идеологический спрос на реконструкции «исконных границ», на обоснование приоритетных «исторических прав» на оспариваемые территории и/или групповые статусные позиции. Историко-территориальные идеологемы есть образы «исконных национальных территорий», представления о пространстве, занимаемом в неком великом прошлом. Такие идеологемы различным образом встроены в современный контекст: они могут «дремать» в тиши библиотек или становиться прямой провокацией острых политических противоречий, сформулированных в этнических категориях. Описание «исторических территорий», различных сюжетов, связанных с их обретением или потерей, может носить фактографический характер и не иметь явного идеологического содержания или же, напротив, выступает прямым обоснованием статусно-территориальных претензий, оправданием принимаемых политических решений. Национальные картины прошлого зачастую выстраиваются по лекалам современных фобий и отражают актуальное соперничество за политическую власть в этнически структурированном обществе. Идеологическая функция национальных ретроспекций состоит в утверждении предпочтительной статусной иерархии — отношений исторического «хозяина» и «гостя» — для оправдания иерархических отношений в живом настоящем. Контуры исторических границ и этнических ареалов прочерчиваются как территориальные рамки, в которых должен осуществляться режим некоего признанного этнического доминирования, хотя бы сугубо символического.   

Исторические реконструкции нередко исходят из допущения о прямой преемственности между современными этническими и/или национальными общностями (народами, нациями) и различными этническими, племенными, государственными образованиями весьма отдаленного прошлого. Историческое прошлое, сокрытое в письменных источниках, архитектурных или археологических памятниках, в самом языке, наделяется значением правовых аргументов. Технология трансформации исторических сюжетов в идеологические конструкции предполагает несколько процедур:   

- Предшествование. Необходимо показать расселение своей этнической группы как исторически предшествующее на данной территории расселению группы-соперника, формируя представление об должных отношениях между группами по принципу «коренные жители — пришельцы». Древность расселения, автохтонность обеспечивает право первовладения.   

- Преемственность. Нужно зафиксировать преемственность (языковую, культурную, политическую) между современной этнической или национальной группой и ее могущественными предками, доминирующими на данной территории в прошлом. Необходимо определить таких великих предков или по крайней мере обнаружить какую-либо историческую группу в качестве таковой. Преемственность здесь обеспечивает право наследования.   

- Справедливость и несправедливость. Необходимо показать негативные изменения исторических границ/этнических ареалов как нарушение преемственности и как попрание исторических прав. Позитивные изменения при этом рассматриваются как «естественные», «исторически оправданные» и сами собой разумеющиеся. (Одной из заметных черт в идеологических версиях многих национальных картин в Кавказском регионе является претензия к России как исторической силе, несущей основную ответственность за несправедливое определение границ и территорий. Бенефициарием же российского имперского вклада в историю Кавказа оказывается соответствующая этническая группа-соперник. При этом Россия и/или ее фавориты выступают объектами предъявляемых историко-правовых претензий).   

  

* * *   

  

Карты 41–49 представляют собой краткие реконструкции некоторых доминирующих сюжетов, присутствующих в историко-идеологических текстах. Нужно отметить, что национальные ретроспекции имеют, безусловно, различную источниковую основательность и различный научный уровень своего исполнения. Одни национальные картины/версии представлены солидными профессиональными трудами, успешно интегрированными в мировой академический дискурс. Другие картины/версии есть продукт разложения старых или становления новых национальных школ «исторической науки», зачастую работающих уже на грани профанации. В конструировании карт историко-территориальных идеологем мы стараемся отвлечься от оценок и различий в уровне научности и степени академической признанности тех или иных построений. Главное, что отражено в этих картах, — доминирующие сюжеты, историко-территориальные клише, присутствующие в национальных картинах, какими они выстраиваются в официальных трактовках, учебных или иных популярных изданиях. В том числе, в возникающем в последние годы «этническом Интернете» как круге общения и обмена соответствующими клише. Ясно, что нас интересуют только определенные, «контекстуальные» идеологемы, то есть те, что связаны с актуальными этнополитическими противоречиями современного Кавказа. Смысл их настоящей картографической презентации (сведения в некий единый пакет) видится в том, чтобы показать общий относительный характер национальных «исторических истин», неизбежную ограниченность взаимных претензий на исконные территории и самой практики обращения к истории как резервуару правовых аргументов в решении современных этнотерриториальных (а точнее, политических) проблем.   

    

[41] Азербайджан и азербайджанцы   

  

Азербайджанские историко-идеологические построения серьезно нагружены проблематикой конфликта в Нагорном Карабахе и несут отпечаток старого армяно-азербайджанского соперничества за ряд других территорий Закавказья (Зангезур, Нахичевань, Шарур-Даралагез, Эривань и др.). Современная азербайджанская ретроспекция подчеркивает (а) автохтонность азербайджанцев на всех этих территориях; (б) иммиграцию в XIX в. армянского населения как подтверждение его пришлого характера; (в) нахождение этих территорий в составе азербайджанского государства/государств ко времени завоевания Россией (1803–1828). Языковой признак, привязывающий этногенез современных азербайджанцев к истории тюркских миграций в пределы Закавказья (XI–XIV вв.), не создает непреодолимых трудностей для концептуального обоснования азербайджанской автохтонности на Кавказе. Проблема решается в рамках «албанской теории», отражающей процесс культурного и демографического поглощения тюркскими племенными группами местного албанского населения, которое рассматривается как праазербайджанское и, таким образом, предстающее этапом/элементом в формировании азербайджанского народа. Азербайджанская этническая общность возникает в процессе тюркской ассимиляции албанцев и других нетюркских групп, включения их культурного наследия и ареала расселения в комплекс, который составляет историко-культурное своеобразие и соответствующие исконные территории Азербайджана. Существенную роль в азербайджанской исторической картине играет определение национального характера бывших персидских провинций (беглербейств), позже — тюркских ханств Восточного Закавказья, завоеванных Россией в 1803–1828 гг. (включая Эриванское, Нахичеванское, Гянджинское). Эти ханства, а также султанства в границах/зоне влияния Картли-Кахетии (Казах, Шамшадиль) определяются именно как азербайджанские государства или как части азербайджанского государства. Их включение в состав России рассматривается как раздел Азербайджана между Россией и Ираном, превращающий азербайджанцев в разделенный народ. При этом Северный Азербайджан, оказавшийся в составе России, становится объектом имперской политики вытеснения тюркского/мусульманского населения и потворства армянской миграционной экспансии. В частности, меликства Карабаха определяются как осколки албанских государственных образований, арменизированные с помощью России лишь в XIX в. Присутствие в широкой полосе армяно-тюркского соседства в Закавказье памятников армянской культуры (более раннего периода, чем армянские миграции XIX века) или отрицается, или же сами памятники идентифицируются как албанские, то есть принадлежащие культуре праазербайджанского, кавказоязычного населения.   

  

 

    

[42] Армения и армяне   

  

Армянская картина прошлого концентрируется вокруг общей тюркской угрозы, связанной с исторической экспансией тюркоязычных племенных групп на древних армянских территориях, включая Арцах/Карабах. Со времен государства Арташесидов (Ив. до н. э.) северо-восточные пределы распространения армянского этнического элемента очерчиваются по Куре. По Куре проходит и граница Великой Армении времен Тиграна I с историческим Агванком/Кавказской Албанией. Начиная с XI в. коренное население самой Албании теснится тюркскими миграциями и к XIX в. исчезает с исторической арены. Последними осколками Албании в Закавказье выступают удины, судьба которых иллюстрирует характер трансформации кавказоязычного и христианского Аррана в тюркский и мусульманский Азербайджан. Расселение с XIV в. тюркских массивов кара-коюнлу и ак-коюнлу сопровождается вытеснением самих армян в горные районы Малого Кавказа и разрушением многих памятников армянской культуры. Кульминационными моментами тюркского насилия над Арменией в новейшей истории являются геноцид 1915 года, приведший к уничтожению Анатолийской (Западной) Армении, расширение и/или создание тюркских государств на занятых или контролируемых землях, в том числе в Восточной Армении. Одним из таких политических новообразований в XX в. объявляется Азербайджанская демократическая республика 1918–1920гг., созданная в результате турецкой интервенции. Подчеркивается этнонимическая новация, связанная с присвоением названий «Азербайджан» и «азербайджанцы» тюркским населением/его государственным образованием в Закавказье лишь в 20-годы XX века. Более ранние исторические сюжеты посвящены отрицанию тюркского характера (по языку политической и культурной элиты) государств Восточного Закавказья, присоединенных к России в 1803–1828 годах. Данные государства показываются как персидские провинции с армянским оседлым/коренным и тюркско-курдским кочевым /пришлым населением. Включение Кавказа в состав России оценивается в армянской ретроспекции в целом положительно, однако советское закрепление политических границ Армении в качестве границ Армянской ССР (без Нагорного Карабаха, Нахичевани, Сурмалу, Карса и Ардагана) трактуется как итог советско-турецкого раздела армянских исторических территорий. Армяно-грузинское соперничество вокруг «исторических прав» на Джавахетию и, уже в меньшей степени, на Ворчало, Ардаган и бассейн Чороха, также присутствует как устойчивый сюжет в армянской историко-территориальной ретроспекции.   

  

 

    

[43] Грузия и грузины   

  

Доминирующей территориальной идеологемой грузинской исторической ретроспекции является представление о границах грузинских государств (уже с VI-IV bb. до н.э. и до времен царицы Тамары) как грузинских национальных/этнических границах. В этом пространственном комплексе актуальными сегодня являются несколько фрагментов, связанных с современными этнополитическими противоречиями. Ведущей темой остаются отношения с Россией как государством, «патронирующим» сепаратизм Абхазии и Южной Осетии. Присоединение грузинских государств/территорий к Российской империи в 1801 -1829 гг. (их фактическое собирание в пределах одного государства) оценивается в грузинской исторической картине в целом негативно. Само «собирание» остается в тени, в центр внимания выносится роль России в общем сокращении национальной грузинской территории. Внутрироссийские/внутрисоветские границы Грузии оказались прочерчены не по кальке былых государственных, исторических границ Грузии, а значительно более скромно, оставляя за пределами Грузинской ССР, в частности, Саингило — в пользу Азербайджана, Лоре — Армении, Джикети и Двалети — собственно России. Москва обвиняется и в уступке Турции в 1921 году Ардагана и Артвина, а также в создании на территории Грузии национально-административных образований Абхазии и Южной Осетии. В применении к абхазскому случаю развиваются две историко-идеологические концепции. Одна из них показывает нынешних абхазов/апсуа в качестве этнической группы, сложившейся в результате широкой иммиграции с конца XVI в. адыго-черкесских племен на территорию нынешней Абхазии, смешавшихся здесь с местным автохтонным картвельским населением (абасги, апсилы, саниги). Переселенцы частью ассимилировали, частью потеснили коренное картвельское население, предки которого — древние колхи — еще в VI в. до н.э. создали первое западно-грузинское государство, включавшее и территорию Абхазии. Другая версия допускает «двуаборигенность» населения Абхазии, признавая абасгов и апсилов предками абхазов, создавшими в I–II вв. в горных районах северо-западной Колхиды (Абхазия) свои княжества. С IV в. вся территория Абхазии входит в состав Лазского (Эгриси) грузинского царства, а с Х в. становится частью единой Грузии, тем самым утверждая историческую принадлежность Абхазского государства именно грузинскому культурному и политическому кругу. Автохтонность абхазов исторически легитимирует их автономию в составе грузинского государства. Для югоосетинского случая в грузинской исторической панораме применяется другой подход, полагающий осетин поздними переселенцами с Северного Кавказа (хронологические варианты от XIV до XIX века) и потому не имеющими прав на национально-территориальную автономию в составе Грузии.   

  

 

    

[44] Абхазия и абхазы   

  

Абхазская картина акцентирует историю самостоятельной абхазской государственности, длительные процессы ее династического поглощения Грузией, политического поглощения Россией в 1810–1864 и последующего военно-колонизационного сдвига в этническом составе населения территории бывшего Абхазского княжества. Депортации абхазов в 1866–67 и 1877–78 годах открывают возможности для массовой грузинской (мегрельской, сванской) колонизации в пределах Абхазии и постепенного превращения грузин в доминирующую здесь этническую группу. При этом увеличение численности других этнических групп в пределах территории трактуется не как угроза, а скорее, как этнодемографический и политический контрбаланс грузинскому доминированию. Включение Абхазии как автономной республики в состав Грузии в 1931 году влечет за собой дальнейший организованный приток грузинского населения и как следствие — появление концепции о грузинской автохтонности в Абхазии в качестве теории, оспаривающей титульный статус абхазов и утверждающий таковой для грузин уже в качестве коренного населения. Абхазская историко-идеологическая картина отводит как радикальную грузинскую теорию о пришлости абхазов/апсуа, так и «двуаборигенную» концепцию об Абхазии как «древнем очаге совместно созидаемой общей материальной и духовной культуры грузинского и абхазского народов». Грузинская идеологема о колхах и картвельской автохтонности в Колхиде парируется тезисом о «вклинивании картвельских племен в хатто-абхазо-адыгский этнический массив» в 4–3 тыс. до н. э. на территории нынешней Западной Грузии. Сама древняя/средневековая Абхазия утверждается как государственность именно абхазов, князья которых через династические браки с грузинским царским домом некогда объединили Абхазию с Грузией в единое государство. Однако именно продолжительное культурно-церковное и властно-династическое влияние Грузии на Абхазию оказывается почвой для необоснованных грузинских исторических претензий на включение Абхазии в пределы новообразованных грузинских государств — сначала в 1918–20, затем — в 1921/31 и, наконец, в 1991-м, когда новая независимая Грузия простерла свои границы по контуру границ бывших советских республик.   

  

 

    

[45] Чечня, Ингушетия и вайнахи (чеченцы и ингуши)   

  

В вайнахских историко-идеологических построениях прослеживается адресация различным этническим контрагентам — соседям чеченцев и ингушей, В чеченских картинах прошлого господствует тема вечного сопротивления российской военно-колонизационной экспансии. В радикальной версии развивается мотив «400-летней русско-чеченской войны» и периодически повторяющегося государственного геноцида. В любом варианте чеченского исторического повествования акцентируются события Кавказской войны XIX века и депортации 1944 года. Территориальные идеологемы апеллируют к значительно более древним временам. Общевайнахская ретроспекция показывает автохтонность нахоязычных племен в ареале распространения кобанской археологической культуры, определяя этническую принадлежность ее носителей термином «нахо-кобанцы». Близкая к академическим трактовка содержит положения о миграциях ираноязычных кочевников, формировании смешанного нахо-сарматского, нахо-аланского, населения в равнинной части Центрального Кавказа и иранизации языка части нахов (с V–VII вв.) в его горной полосе (в этот же период начинается картвелизация другой части нахов — цанаров). С XV в. ареал расселения складывающейся чеченской народности вновь включает и предгорные равнины. В современной чеченской ретроспекции оформляется новая идеологема о «древнем чеченском этническом присутствии» на левобережье среднего и нижнего Терека, обосновывающая права на затеречные районы Чеченской республики и Дагестана, — районы, «историческая принадлежность» которых оспаривается терским казачеством. Более радикальные трактовки выходят на пространственную локализацию «древнего нахского расселения от Кубани до Волги», а сюжетные линии некоторых чеченских и ингушских историко-идеологических построений обращаются к великим хуррито-урартским, шумерским и даже этрусским древностям.   

  

 

Ингушские исторические концепции сосредоточены на теме оспариваемого у Северной Осетии Пригородного района — как исторической колыбели ингушского народа (здесь расположено село Ангушт/Тарское, чье название послужило основой для русской версии этнонима «ингуши»). Развитие сюжетов об исторических правах на Пригородный район, отторгнутого в пользу Осетии в результате депортации ингушей 1944 года, сопровождается общим противопоставлением ингушей как автохтонов Кавказа осетинам как поздним ираноязычным пришельцам. В рамках такой исторической оппозиции поддерживается концепция о нахоязычии до-осетинского населения Центрального Кавказа (носителей Кобанской культуры). Наличие аланских памятников на «спорных территориях» и устоявшиеся в академической науке представления об ареале аланского доминирования заставляет ингушских историков обратиться к теме Алании. Ираноязычие алан — как преобладающая академическая трактовка — отрицается или снимается тезисом о доминирующей роли ингушского этнического элемента в регионально-обширном аланском племенном союзе/государстве домонгольского периода (территория от Лабы до Аргуна). Распространение этой теории иллюстрируется официальным называнием новой столицы Ингушской республики именем полумифического аланского города Магас. Радикальная версия данной теории, развернутая в ингушских историко-идеологических построениях, подходит к отождествлению Алании с ингушским государством: уже сами аланы трактуются как нахоязычная группа, а необходимость объяснить существование ираноязычных осетин заставляет обращаться к тезису об их появлении на Кавказе в качестве переселенной сюда группы «ираноязычных евреев-маздакитов» (VI–VII в. н. э.).   

    

[46] Осетия и осетины   

  

Ведущие мотивы осетинских историко-идеологических построений — обосновать культурно-языковую и отчасти политическую преемственность всей последовательности ираноязычных насельников Кавказа от скифов, сарматов и алан до современных осетин. Иранский языковой маркер, связывающий осетин с аланами, используется для обоснования исключительных прав на аланское культурно-историческое наследие в кругу прочих соискателей — тюркоязычных карачаево-балкарцев и кавказоязычных ингушей. Принятие в 1993 году официального названия Республики Северная Осетия с добавкой «Алания» иллюстрирует актуальную идеологическую озабоченность тем, что культурно-историческое преемство осетин в отношении средневековых алан и Алании имеет недостаточное легитимирующее значение для обоснования исторических прав на все территории, входящие сегодня в пределы республики. Утверждение алано-осетинской преемственности (или даже тождества) парирует исторические претензии Ингушетии на «первенство» в Пригородном районе и предлагает контраргументы о значительно более обширных алано-осетинских территориях (от Лабы до Аргуна). Историко-территориальная идеологема об Алании как Осетии адресована тезисам о вайнахском или адыгском историческом доминировании на нынешней территории Северной Осетии в «до-осетинский» период. Однако обладание аланским наследием и отождествление осетин с аланами обостряет вопрос о самой осетинской автохтонности на Кавказе (в академических трактовках аланы фигурируют как кочевники, мигрировавшие на Кавказ не ранее I–II в. н.э.)- В решении этого вопроса различаются два подхода. Первый из них использует классическую «субстратную теорию», опираясь на тезис об этногенезе собственно осетин в пределах Центрального Кавказа, где осетинская народность сложилась в результате ассимиляции пришлыми ираноязычными сармато-аланами местного кавказоязычного населения. Вторая теория развивает тезис об ираноязычии самого кавказского субстрата, сформированного в процессе оседания скифских племенных массивов в ареале расселения носителей кобанской культуры, объявляемых также индоевропейцами (VII–V вв. до н. э.). Последний тезис активно присутствует и в трактовке т.н. «двальской проблемы» — определения этнической принадлежности автохтонного населения в Южной Осетии. То или иное решение этой «проблемы» позволяет обосновывать или оспаривать автохтонный статус осетинской или грузинской групп на данной территории. Включение Осетии в состав Российской империи в конце XVIII в. трактуется положительно, как и вся внутрироссийская истории Осетии. Подчеркивается вхождение и пребывание в составе России неразделенной государственными границами «единой» Осетии, тем самым фокусируются нынешние проблемы осетин как разделенного народа.   

  

 

    

[47] Черкесия и адыги/черкесы   

  

Адыгская историческая ретроспекция, сохраняя синдо-меотское прошлое и обнаруживая хаттские (иногда и великие хеттские) древности, строится вокруг иных доминирующих сюжетов. Они связаны с прямыми и косвенными последствиями Кавказской войны XIX века: выселением в Турцию и частичной гибелью 9/10 адыгского населения в 18б1–1866 гг., военно-казачьей и гражданской колонизацией обширных территорий Закубанья и черноморского побережья. Признание исторического факта черкесской катастрофы рассматривается как важный правовой, исторический и даже гуманитарный ресурс для обоснования титульного статуса адыгских групп на территориях, где они составляют сегодня меньшинство (Адыгея, Карачаево-Черкесия, Шапсугия), и которые представляют собой лишь осколки некогда обширной Великой Черкесии. Другими фрагментами этой черкесской территории являются нынешние ареалы кабардинского и черкесского расселения. Административно-территориальное и отчасти идентификационное разделение единого адыгского массива на отдельные сегменты также рассматривается как следствие войны XIX века, закрепленное затем в советской национально-государственной композиции: отдельные Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Адыгея и Шапсугский район (последний — до 1945 г.). Одной из особенностей этой композиции является формирование двутитульных автономий, в которых адыгские группы (кабардинцы и черкесы) оказались объединены с тюркскими (карачаевцами и балкарцами). Нынешнее адыго-тюркское статусное соперничество внутри двух автономий определяет значительность — для соответствующих национальных идеологий — вопросов, связанных с историческими демаркациями этнических территорий и их политическим статусом. Карачаево-балкарцы привязываются в адыгской ретроспективе к тюркским миграциям в пределы адыгских территорий (версии — VIIв. или ХII–ХШвв.). В процессе этих миграций образуются горские общества, «запертые» в ущельях ответной кабардинской реконкистой равнин и предгорий центрального Кавказа (XV–XVI вв.). Крымско-татарская агрессия во второй половине XVI в. обусловливает «становление военно-политического союза» [части] Кабарды и Московского государства (в других версиях — отношений вассалитета и даже присоединения к России). Историческая противоречивость русско-адыгских отношений обостряется в ходе русско-турецкого геополитического соперничества. Инкорпорирование в состав России приводит или к тотальному изъятию (Закубанье), или к постепенному, организованному государством сокращению адыгских территорий в пользу соседних народов. Земли Малой Кабарды отходят в пользу Ингушетии и Осетии, замалкинские и затеречные земли — в пользу казачества, Пятигорье — русских/казаков, верховье Кумы — карачаевцев и, наконец, горнолесная полоса центральной Кабарды — в пользу балкарцев.   

  

 

    

[48] Карачай, Балкария и карачаево-балкарцы   

  

Ключевыми контрагентами, которым адресованы главные темы карачаево-балкарской историко-идеологической картины, являются адыги и осетины. Необходимость показать историческое предшествование расселению в XV вв. адыгов в пределах «спорных территорий» (охватывающих практически всю Кабардино-Балкарию и Карачаево-Черкесию) требует обоснования автохтонности карачаево-балкарцев в пределах их современного ареала расселения. Выделяется два подхода, решающих эту задачу. Один из них почерпнут из академической среды и опирается на тезис об этногенезе карачаево-балкарцев как таковых в процессе тюркской языковой ассимиляции аланского ираноязычного и местного кавказоязычного населения. При этом период оседания различных тюркских групп в Западной Алании датируется от VI–VII в. (булгары) до XII–XIII вв. (кипчаки). Но в самом допущении ираноязычия алан усматривается явный ресурс для осетинских «посягательств» на обладание аланским культурным и территориальным наследием (на территориях нынешнего Карачая расположены известные памятники христианской культуры средневековой Алании Х–ХII вв.). Доказанная таким образом автохтонность карачаево-балкарцев явно сохраняет миграционный «изъян» и потому настойчиво заменяется в их идеологической рестроспекции теорией о тюркоязычии самих аланских предков карачаево-балкарцев. Этногенез карачаево-балкарцев описывается как процесс консолидации различных волн тюркских кочевников в пределах их государственных образований на Северном Кавказе (включая Великую Булгарию и Аланию) и на местном пратюркском этническом субстрате (ими оказываются носители Майкопской и Кобанской культур). Участие в этом процессе кипчаков (с XII–XIII вв.), напротив, идеологически приглушено как слишком позднее для претензий на автохтонность. Идеологическое удревнение тюркского присутствия на Центральном Кавказе осуществляется приписыванием тюркской языковой характеристики всему скифо-сарматскому миру, который в академических изданиях все еще полагается в своей основе именно ираноязычным.   

  

 

    

[49] Казаки   

  

Историко-идеологические построения, стремящиеся защитить автохтонный, или, по меньшей мере, «исторически обоснованный» статус казачества на Кавказе, выступают реакцией на развернутые во многих местных национальных ретроспекциях образы казаков-славян как колонизаторов края. Казачьи идеологемы в той или иной степени привязаны к различным этническим или территориальным контрагентам и содержат различные доминирующие сюжеты. В частности, Терское казачество определяется как наследник/продолжение гребенских и низовых казаков, территории исторического расселения которых охватывают в XVI–XVII вв. среднее и нижнее течение Терека по обоим его берегам, включая равнинную часть Чечни (в том числе район Грозного) и значительную часть [нынешнего] Северного Дагестана. Идеологически существенным предстает предшествование казачьего расселения появлению на предгорных равнинах чеченцев. Уход казаков с правобережья Терека датируется 1711 годом, фиксируя левобережье Терека в качестве исконных казачьих земель, отторгнутых в пользу Чечни и Дагестана в годы советской власти. Включение этих и ряда других районов, являющихся/являвшихся казачьими по преобладающему населению, в состав национальных республик Северного Кавказа оценивается негативно — как фактор статусного ущемления казаков в годы советской власти и их постепенного выживания со своих земель. Идеологическая функция общего историко-территориального укоренения казачества [и славян в целом] на Кавказе, затрудненная в «прямом» указании на автохтонность, реализуется иначе: определением немногих исторических фактов древнего славянского присутствия в регионе (Тмутараканское княжество Х–ХII вв.); акцентированием самой множественности различных народностей, сменявших друг друга на обширных территориях Предкавказья и Кубани (чем отводятся претензии на исключительные автохтонные права какой-либо одной из этих народностей). Обоснование казачьих и иных славянских групп на значительных степных территориях Северного Кавказа в качестве исторически первого оседлого/постоянного и сплошного населения — на фоне «исторически эфемерных» догосударственных объединений степняков-кочевников — также содержит заявку на автохтонность. Даты основания городов и станиц/сел, даже в нагорной и черноморской полосе Краснодарского края, нередко празднуются как «начало истории», на обочине которой сохраняются этнические осколки или воспоминания о временах доисторических. Однако ключевую роль в казачьей рестроспекции играет представление о казаках/русских как основе государственного порядка, соединивших Кавказ в едином политическом пространстве и оградивших его народы от исторической угрозы турецкого или персидского поглощения. Казачество обретает «политическую автохтонность» как исторический носитель и корень общей для северокавказских народов российской государственности.   

  

 

  

* * *   

  

Национальные историко-идеологические построения или неявные идеологические импликации, различимые в популярных исторических повествованиях, заставляют обращаться к анализу того, какие именно политические ценности и цели озвучиваются с помощью таких повествований. Для чего используется «история»? Она может обосновывать нормальность многоэтничного общенационального согражданства, в котором «конфигурация» автохтонных и пришлых не имеет правового содержания, но формирует значимую повестку для регионального культурно-исторического образования, чуткой политики и открывает возможности «пересекающихся» идентичностей. Но значительно чаще обнаруживается другое: заново открытая «история» выступает средством для оправдания статусной иерархий этнических групп и подпитки опасных иллюзий, что характер такой иерархии должен определять, каким набором прав и жизненных стратегий может распоряжаться человек.   




Эта статья с "Осетины и Осетия": http://www.iriston.com/nogbon
Напечатано: 19.11.2018 в 23:05
Адрес статьи: http://www.iriston.com/nogbon/news.php?newsid=452